Поиск

Истоки

Истоки

Дом В.П. Тургеневой на Остоженке


В.Ф. Тимм. Русские писатели И.С. Тургенев, В.А. Соллогуб, Л.Н. Толстой, Н.А. Некрасов, Д.В. Григорович, И.И. Панаев

Москва в творческой судьбе Ивана Сергеевича Тургенева.

В статье «Путешествие из Москвы в Петербург» (1833–1835) А.С. Пушкин писал: «Некогда соперничество между Москвой и Петербургом действительно существовало. Некогда в Москве пребывало богатое не служащее боярство, вельможи, оставившие двор, люди независимые, беспечные, страстные к безвредному злоречию и к дешевому хлебосольству; некогда Москва была сборным местом для всего русского дворянства, которое изо всех провинций съезжалось в нее на зиму. Блестящая гвардейская молодежь налетала туда ж из Петербурга. Во всех концах древней столицы гремела музыка, и везде была толпа. В зале Благородного собрания два раза в неделю было до пяти тысяч народу. Тут молодые люди знакомились между собою; улаживались свадьбы. Москва славилась невестами, как Вязьма пряниками; московские обеды (так оригинально описанные князем Долгоруким1), вошли в пословицу. Невинные странности москвичей были признаком их независимости. Они жили по-своему, забавлялись, как хотели, мало заботясь о мнении ближнего. <…> Надменный Петербург издали смеялся и не вмешивался в затеи старушки Москвы»2.

1812 год выявил историческую роль Первопрестольной как сердца России. Восстав из пепла, она привлекла к себе внимание всего мира. Москве-Фениксу в поэме «Бронзовый век» Байрон посвятил такие стихи:

Москва, Москва, пред пламенем твоим

Померк вулканов озаренный дым…

Москва! Был грозен, и суров, и строг

Тобой врагам преподанный урок!3

Ключевую роль Москвы в духовном развитии России отмечали многие современники И.С. Тургенева. Н.А. Мельгунов: «Не в Москве ли был воспитан Ломоносов, этот первый русский и самобытный представитель европейской науки? Не в Москве ли действовал Новиков? Не здесь ли прошла молодость Карамзина, внесшего европейский и вместе чисто русский элемент в наш язык и литературу?»4

Как часто в горестной разлуке,

В моей блуждающей судьбе,

Москва, я думал о тебе!

Москва… как много в этом звуке

Для сердца русского слилось!

Как много в нем отозвалось! (5, 156)

Эти слова Пушкина, которого Тургенев с юности боготворил, можно счесть эпиграфом к «блуждающей судьбе» самого автора «Записок охотника», так и не свившего семейного гнезда и всю жизнь свою обратившего в нескончаемое странствие. Однако корневые, глубинные основы его мировоззрения и творчества закладывались именно здесь, в древней русской столице.

* * *

«Тридцать лет тому назад, — писал А.И. Герцен в 1856 году, — Россия будущего существовала исключительно между несколькими мальчиками, только что вышедшими из детства»5. Эти «мальчики» впоследствии составили славное поколение «людей сороковых годов». «Что же коснулось этих людей, чье дыхание пересоздало их? Ни мысли, ни заботы о своем общественном положении, о своей личной выгоде, об обеспечении; вся жизнь, все усилия устремлены к общему без всяких личных выгод; одни забывают свое богатство, другие — свою бедность и идут, не останавливаясь, к разрешению теоретических вопросов. Интерес истины, интерес науки, интерес искусства, гуманизм — поглощает все. <…> Где, в каком углу современного Запада найдете вы таких отшельников мысли, схимников науки, фанатиков убеждений, у которых седеют волосы, а стремления вечно юны?» И со знанием дела Герцен отвечал — нигде! «В современной Европе нет юности и нет юношей» (5, 42–43).

«Ведь русские мальчики как до сих пор орудуют? — вторил Герцену Ф.М. Достоевский. — Вот, например, здешний трактир, вот они и сходятся, засели в угол. Всю жизнь прежде не знали друг друга, а выйдут из трактира, сорок лет опять не будут знать друг друга, ну и что ж, о чем они будут рассуждать, пока поймали минутку в трактире-то? О мировых вопросах, не иначе: есть ли Бог, есть ли бессмертие? А которые в Бога не веруют, ну те о социализме и об анархизме заговорят, о переделке всего человечества по новому штату, так ведь это <…> все те же вопросы, только с другого конца»6.

Именно «люди сороковых годов» бросили в отечественную почву зерна самобытной русской мысли, определившие неповторимый облик классической русской литературы второй половины XIX века.

* * *

В начале 1827 года Тургеневы сняли дом в Москве на Самотеке, и все семейство переехало сюда из Спасского: пришла пора готовить детей к поступлению в высшие учебные заведения. Родители — Сергей Николаевич и Варвара Петровна — определили сыновей Николая и Ивана в частный пансион Вейденгаммера на полное содержание.

Переход от домашнего к казенному воспитанию девятилетнему Ивану давался нелегко. Он скучал о Спасской усадьбе, об укромных уголках тенистого сада, о добрых друзьях-охотниках… Вероятно, воспоминаниями пансионской жизни навеяны следующие строки из повести «Яков Пасынков»: «Я был очень самолюбивый и избалованный мальчик, вырос в довольно богатом доме и потому, поступив в пансион, поспешил сблизиться с одним князьком <…> да еще с двумя-тремя маленькими аристократами, а со всеми другими важничал»7.

Тем не менее приходилось смиряться с суровым распорядком. Подъем в семь часов, молитва, завтрак, классы… Всемирная история по Шреку, география по Каменецкому, русская история по книге, изданной для народных училищ… Наказания нерадивых учеников — от стояния на коленях у кафедры до ударов указкой или линейкой… Еженедельно по субботам надзиратель отдавал Вейденгаммеру рапортички со списками учеников, замеченных в дурном поведении: в наказание они оставлялись в пансионе на выходные дни.

Языки древние (греческий, латинский) и современные (немецкий, английский, французский) давались Ивану легко. Радовали уроки российской словесности. Литература вообще и поэзия в особенности были тогда предметом всеобщего поклонения. Заучивались наизусть стихи Пушкина, Жуковского, Батюшкова, Дельвига, Глинки, Козлова, Боратынского, составлялись рукописные тетради из произведений любимых поэтов. Здесь Иван пережил «сильное литературное впечатление»: по вечерам надзиратель пансиона с увлечением и красочными подробностями пересказывал ученикам новый роман М.Н. Загоскина «Юрий Милославский» — о национально-освободительной борьбе русского народа с польско-литовскими интервентами. Вся Россия зачитывалась тогда «Юрием Милославским», автор которого был частым гостем в доме Тургеневых. Роман напоминал мальчику о славной истории его рода, о Петре Никитиче Тургеневе — обличителе самозванца, в 1606 году бесстрашно бросившем в лицо Лжедмитрию: «Ты не сын царя Иоанна, а Гришка Отрепьев, беглый монах, я тебя знаю!» и за это подвергнутом жестоким пыткам и казни — по преданию, на Лобном месте. Подвиг Пет­ра Никитича нашел отражение на фамильном гербе: «Под рыцарским лазуревого цвета с золотым подбоем наметом, увенчанным шлемом с обыкновенною золотою дворянскою короной, осеняемою тремя страусовыми перьями, поставлен щит, разделенный на четыре равные части, из коих в нижней половине в левой час­ти в голубом поле — золотая звезда, из Золотой Орды происхождение рода Тургеневых показующая, над коею серебряная рогатая луна, означающая прежний магометанский закон; а над сею частию, в верхней половине на левой части, в серебряном поле парящий с распростертыми крыльями и как бы отлетающий от луны орел, смотрящий вверх, — означает удаление от магометанства и воспарение к свету христианской веры. В той же верхней половине в правой части в красном поле — обнаженный с золотою рукояткою меч в воспоминание кровавого заклания страдальца Петра Никитича Тургенева от Гришки Отрепьева самозванца за безбоязненное обличение его; в нижней половине на правой части в золотом поле — готовый оседланный бегущий по зеленому лугу конь, показующий всегдашнюю рода Тургеневых готовность и ревность к службе государю и отечеству»8.

Не без влияния родителей в сознание И.С. Тургенева с детских лет вошли судьбы декабристов. Мальчику исполнилось семь лет, когда прогремели пушки на Сенатской площади. Восстание, следствие по делу участников и жестокий приговор оказались предметом заинтересованных пересудов. По соседству с родовым имением Тургеневых жил их родственник Сергей Иванович Кривцов. Причастный к восстанию, он был сослан в Сибирь. Отец и мать Ивана глубоко сочувствовали несчастной судьбе Кривцова и посылали ему вещи и деньги. Иван не раз слышал беседы взрослых о положении ссыльных дворян. Варвара Петровна писала сыну в Берлин: «И ежели бы ты был сослан в 1826 году в Сибирь, я бы не осталась, с тобою, с тобою»9. В доме Тургеневых жил глухой камердинер отца Михаил Филиппович. Семья в большом секрете держала так и не разгаданную до конца историю, случившуюся с отцом и его слугой в Петербурге 14 декабря 1825 года. Вот характерное воспоминание: «В один из своих приездов друг дома Р.Е. Гринвальд вместе с Варварой Петровной вошел в библиотеку. Михайло Филиппович встал, и лицо его озарилось не улыбкой, этого никто у него не видал, а как-то просияло. “Что, старик, жив? Здравствуй!” — обратился к нему генерал. — “Здравствуйте, батюшка, ваше превосходительство, жив-то жив, да вот глух стал — ничего не слышу”. — “Он оглох после 14-го. Вы помните?” — вмешалась Варвара Петровна. — “Да, старина, много мы с тобой тогда страху видели”, — кричал генерал над ухом старика. — “Да, да, ваше превосходительство, палили, страсть как палили!”»10

Из разговоров родителей мальчик знал, что Николай I относился ко всем Тургеневым настороженно и недоброжелательно. В 1832 году, например, император лично приказал вести за Сергеем Николаевичем секретное наблюдение, так как тот был знаком с одним из самых крупных идеологов декабристского движения Николаем Ивановичем Тургеневым, а с его братом Александром Ивановичем вел переписку и в 1832 году встречался в Париже.

В переходный период от детства к отрочеству большую роль в жизни Ивана сыграл младший брат отца Николай Николаевич, взявший на себя заботу о воспитании племянников. Иван очень привязался к дядюшке, называл его вторым отцом. Николай Николаевич юнкером кавалергардского полка участвовал в Отечественной войне 1812 года. За храбрость в Бородинском сражении его наградили знаком отличия Военного ордена, произвели в поручики. В 1814 году Николай Николаевич вошел со своим эскадроном в Париж и покорил избранное французское общество необыкновенной физической силой. В одном из гимнастических залов, заключив пари, он так растянул силовую пружину, что вырвал ее из стены вместе с креплениями. В Париже долго ходили легенды об этом «подвиге» русского богатыря.

По вечерам, когда съезжались гости, дети любили слушать их воспоминания о славных днях 1812 года. Дом Тургеневых часто навещали офицеры — приятели отца. Будоражили воображение впечатлительного Ванечки воспоминания о Бородине, о пожаре Москвы, о патриотическом подъеме русского народа и бесславном бегстве французов, о герое партизанской войны Денисе Давыдове и легендарной старостихе Василисе. Сюда вплетались и рассказы об участии отца в Бородинской битве, где он «храбро врезался в неприятеля и поражал его с неустрашимостью», был «ранен картечью в руку» и награжден Георгиевским крестом. В Белостоке Сергей Николаевич спас от смерти сослуживца — больного тифом юнкера Родиона Егоровича Гринвальда. Этот человек, как мы помним, всегда являлся желанным гостем в доме Тургеневых. Добродушный и ласковый, он очень любил детей, тешил рассказами любознательного Ивана, а после смерти Сергея Николаевича проявлял отеческую заботу об отпрысках своего безвременно ушедшего друга.

В Москве дворецким у Тургеневых служил Кирилл Софронович Тоболеев. По предположению Н.М. Чернова, личность дворецкого отразилась в образе Поликарпа из тургеневского рассказа «Татьяна Борисовна и ее племянник», вошедшего в «Записки охотника»11. С детства запомнился Ивану Сергеевичу этот «личный враг Наполеона, или, как он говорил, Бонапартишки <…> К Поликарпу на подмогу приставлен его же внук Вася, мальчик лет двенадцати, кудрявый и быстроглазый; Поликарп любит его без памяти и ворчит на него с утра до вечера. Он же занимается и его воспитанием. “Вася, — говорит, — скажи: Бонапартишка разбойник”. — “А что дашь, тятя?” — “Что дам?.. Ничего я тебе не дам… Ведь ты кто? Русский ты?” — “Я амчанин, тятя: в Амченске родился”. — “О, глупая голова! да Амченск-то где?” — “А я почем знаю?” — “В России Амченск, глупый”. — “Так что ж, что в России?” — “Как что? Бонапартишку-то его светлейшество покойный князь Михайло Илларионович Голенищев-Кутузов Смоленский с Божиею помощью из российских пределов выгнать изволил. По эвтому случаю и песня сочинена: Бонапарту не до пляски, растерял свои подвязки… Понимаешь: отечество освободил твое”. — “А мне что за дело?” — “Ах ты, глупый мальчик, глупый! Ведь если бы светлейший князь Михайло Илларионович не выгнал Бонапартишки, ведь тебя бы теперь какой-нибудь мусье палкой по маковке колотил. Подошел бы этак к тебе, сказал бы: коман ву порте ву? — да и стук, стук”. — “А я бы его в пузо кулаком”. — “А он бы тебе: бонжур, бонжур, вене иси, — да за хохол, за хохол”. — “А я бы его по ногам, по ногам, по цибулястым-то”. — “Оно точно, ноги у них цибулястые… Ну, а как он бы руки тебе стал вязать?” — “А я бы не дался; Михея-кучера на помощь бы позвал”. — “А что, Вася, ведь французу с Михеем не сладить?” — “Где сладить! Михей-то во как здоров!” — “Ну, и что ж бы вы его?” — “Мы бы его по спине, да по спине”. — “А он бы пардон закричал: пардон, пардон, севуплей!” — “А мы бы ему: нет тебе севуплея, француз ты этакой!..” — “Молодец, Вася!.. Ну, так кричи же: разбойник Бонапартишка!” — “А ты мне сахару дай!” — “Экой!..”» (Соч. 4, 201–202. К этому эпизоду автор сделал примечание: «В простонародье город Мценск называется Амченском, а жители амчанами. Амчане ребята бойкие; недаром у нас недругу сулят “амчанина на двор”»)…