Поиск

«В бездонной вечности еще я повторюсь…»

«В бездонной вечности еще я повторюсь…»

В.С. Головин — четвертый слева в верхнем ряду. Германия. 1948 год


17-я минометная Владимир-Волынская краснознаменная бригада прорыва. В верхнем ряду крайний справа — Виктор Головин. Польша. Село Двиказы близ города Сандомира за Вислой.
20 декабря 1944 года

О поэте, ветеране Великой Отечественной войны Викторе Сергеевиче Головине (1918–2008).

Сегодня трудно поверить, что в начале XX века по Каширскому шоссе проезжало в день всего 10–12 машин. При шоссе близ поворота на город Видное стояла деревня Петровское, в ноябре 1978 года исчезнувшая с карты Ленинского района Московской области (к счастью, в 1968 году виды деревни запечатлел на своих гравюрах краевед‑художник Анатолий Михайлович Куванов). Нет больше с нами и замечательного человека — уроженца Петровского Виктора Сергеевича Головина…
Поэт, в годы войны — зенитчик и минометчик, наставник молодежи, В.С. Головин еще и прекрасно рисовал, исполнял различные художественные поделки. После себя он оставил стихи, воспоминания, картины, графические работы, фотографии, документы и награды времен Великой Отечественной. Все это бережно хранят его сестра Мария Сергеевна Корнеева‑Головина (ей 93 года) и дочь Юлия Викторовна, любезно предоставившие автору содержимое семейного архива для написания очерка об их брате и отце.
* * *
Виктор Сергеевич Головин родился в деревне Петровское (тогда входившей в состав Подольского уезда Московской губернии). Родители его, Сергей Филиппович и Екатерина Васильевна, проживали в Москве. Отец работал приказчиком на фабрике, мать вела домашнее хозяйство. У Виктора было трое братьев и трое сестер: Михаил, Иван, Владимир, Зинаида, Екатерина, Мария. После революции в связи с тем, что фабрика, где трудился Сергей Филиппович, закрылась, семья вернулась в Петровское. Деревня располагалась по обеим сторонам Каширского шоссе: две улицы, 40 домов, пруд. За околицей простирались поля, вдали стеной вставал лес. Жили Головины в большом доме, имели тридцать соток земли. Из воспоминаний В.С. Головина: «Землю давали по количеству мужских душ, потому на отца и на нас, сыновей, семья получила пять наделов. Хозяйство было большое: лошадь, корова, семь‑восемь овец, свиньи, утки, куры и небольшой прудик для них. Наделы полностью обрабатывали сами. Хлеб семье доставался нелегко. Два года я бороновал, что было значительно легче, чем пахать. Работал на покосе, мне было 12 лет, а клевер, густой и сочный, надо было косить с большим усилием, поэтому я быстро выдыхался. Прокормиться в деревне, конечно, легче, чем в городе. В доме были капуста, картошка, огурцы, сало, грибы, но не было денег, а ведь необходимо было одеваться, приобретать что‑то для хозяйства. Вот поэтому приходилось ездить в Москву продавать молоко, а летом еще и вишню. Труднейшая работа: берешь два бидона с молоком — один литров на 10, другой чуть поменьше, связываешь их, перекидываешь через плечо и идешь на станцию Расторгуево, там садишься на поезд и едешь в Москву на рынок. Не знаю, почему, но на Зацепском рынке, что находился около Павелецкого вокзала, мы не торговали. Шли на Пятницкий рынок, который существует и сейчас. Может быть, потому, что он не очень большой и более уютный. Торговля была свободной. Молоко продавали за хлеб. Литр молока стоил 400 граммов хлеба. За день наторговывали с полмешка хлеба. Этим хлебом семья питалась дня три. Кое‑что перепадало и свинье. Торговля вишнями наверняка сохранится в памяти до последнего дня. Собрать вишню — это еще полдела. Самое главное — отвезти ее на рынок в Москву. Набирали две корзины, в одной 20 килограммов, в другой 15. Тяжесть такая, что даже сейчас я вспоминаю это с ужасом. Конечно, с таким весом дойти до близлежащей к деревне станции Расторгуево было просто невозможно. Рано утром мы голосовали на Каширке. Машин тогда было мало. Голосовали все — и мужчины, и женщины. Кузов остановившейся машины набивался людьми до отказа. Довозили нас, как правило, до Серпуховки, водителю платили, кажется, по рублю. И вот здесь начинался самый настоящий подвиг. Пронести до рынка вишню надо было с километр, а уже метров через пятьдесят корзины начинали буквально плющить позвоночник своей тяжестью. Перебросить же корзину с одного плеча на другое было очень тяжело. Я помню каждое окно и дверь на улице Пятницкой, по которой шел. Если по дороге удавалось найти хоть какой‑то выступ для отдыха, то это было огромным счастьем. Так и бредешь, надрываясь от тяжести, до рынка. Хорошо, что таких поездок было немного. В следующий раз везли вишню после очередного сбора, дня через два‑три. Всего же во время созревания вишни подобных поездок было три или четыре».

* * *
У Сергея Филипповича со времен его работы на фабрике осталось немало книг — сочинения Л.Н. Толстого, Н.С. Лескова, Н.А. Некрасова, И.С. Никитина, русские народные сказки. Виктор вспоминал: «Зимой, когда в деревне было мало работы, в доме собирались дядя Федя — брат отца, многочисленное наше семейство, соседи — всего человек пятнадцать. Читали сказки при свете керосинки. Для чтения выбирались самые страшные сказки. Через· 2–3 часа на нас, детей, нападал такой ужас, что боялись даже во двор выйти. Любить литературу меня научил отец, который до самой смерти занимался самообразованием». После семилетки Виктор поступил в фабрично‑заводское училище, много читал, активно занимался общественной работой. В 1939 году его призвали в армию. Попал он в 251‑й зенитный артиллерийский полк, дислоцировавшийся в Тушино. Быстро продвигался по службе: вскоре ему присвоили звание старшины и назначили заместителем политрука, а к началу войны Виктор стал комиссаром 6‑й батареи. Вскоре Виктор Головин принял участие в защите столицы от наступавших фашистских полчищ: «Уже в 1941 году получил я свою первую боевую награду — медаль “За боевые заслуги”. Получил я ее после первого ночного налета немцев на Москву — 22 июля 1941 года. О том, что к  Москве летят самолеты врага, нам сообщили, когда они были еще километров за 200. Ждем… Вдруг команда: “Огонь!” А куда огонь? Над нами — глубокая ночь, и вокруг ничего не видать. Лучи прожекторов мечутся по небу… Мы повели заградительный огонь “по площадям”. В такой тактике был свой резон: вокруг самолета все время рвутся снаряды, нервируя летчиков, заставляя их ошибаться. Немногим стервятникам удалось прорваться в ту ночь к Москве и сбросить бомбы, но все же… На нас очень подействовал огромный шлейф черного дыма, который шел от разбомбленного фашистами завода. Горьких впечатлений добавляла и такая картина: находясь в 15 километрах от Москвы, мы видели там вспышки и слышали разрывы. И, конечно, головы сверлила мысль: “Все! Москву разбомбили…” В какой‑то момент батарейцев охватила паника. Пришлось самому стать к орудию и продолжать вести огонь. Медаль за этот бой вручали мне в Кремле»…