Поиск

Записки солдата Памфила Назарова, в иночестве Митрофана

Записки солдата Памфила Назарова, в иночестве Митрофана

М.Б. Греков. Атака лейб-гвардии Кирасирского полка на французскую батарею под Кульмом. 1913 год


Чины лейб-гвардии Финляндского полка в 1808–1831 годах

Из воспоминаний участника войн с наполеоновской Францией.

От редакции
«Записки» Памфила Назарова были опубликованы журналом «Русская старина» (1878. № 8. Т. 22. С. 529–556). В предисловии говорится, что они, «кроме происхождения от простого солдата, замечательны тем, что нисколько не похожи на записки, веденные лицами из других сословий, потому что последние более или менее наполнены историей, государственными и военными соображениями, вообще общественным интересом, между тем как у Назарова ничего такого нет, и он занимается исключительно рассказом о себе и своих обстоятельствах». Действительно, это повествование — безыскусное, непосредственное, нимало не заботящееся о литературных красотах — интересно в первую очередь бытовыми подробностями, хотя и разворачивается на фоне масштабных исторических событий: Отечественной войны 1812 года, заграничных походов русской армии (1813–1814), Польского восстания (1830–1831). Текст печатается в сокращении. Орфография и пунктуация приведены к современным нормам. Стилистика оригинала сохранена.

Тверской губернии города Корчевы села Селихова деревни Филимоново1, экономической вотчины, крестьянин Памфил Назаров сын Назаров родился в 1792 году февраля 9‑го дня, а крещен 16‑го дня сего месяца. По смерти родителя я остался очень молод, имея от роду не более пяти лет. До совершенного возраста летом занимался крестьянскими работами, зимой пережигал уголья. С 1811 года, сентября, обучался ковать гвозди и занимался довольно хорошо до месяца апреля 1812 года. В сем году разосланы были указы о наборе в рекруты2. Я, услышав такую весть, предвидел свою судьбу, что мне не миновать военной службы, весьма опечалился, что настанет для меня время оставить мать и братьев, из которых большой брат был женат и уже имел сына, который был моим крестником; второй брат был также женат; а я, третий, холостой, четвертый брат был еще малолетний. Большой брат воспитал нас вместо отца, второй брат был очень слаб здоровьем и худ телосложением, а я был взрослый детина, четвертый был мал; оттого я нередко судьбу свою оплакивал наедине. Месяца сентября 1812 года десятник3 приказывает дедушке идти на сход4; я сей день ждал его дома и не мог ничего делать, лег на лавку, якобы отдохнуть, а сам обливал свое лицо горькими слезами, ожидая прискорбной вести. Приходит дедушка с дядюшкой Никоном Ивановичем в дом, заплакал, говоря семейству, матушке и братцам, что наше семейство записано четвертою семьей; с ним заплакало и семейство; я молчу, притворяюсь крепко спящим, а сам подушку обмочаю слезами, потом встаю и спрашиваю: «Что такое за  плач»? Дедушка говорит, что семью нашу записали четвертой; я облился слезами и поспешил к товарищу Феодору Ивановичу. Пришедши в дом его, я увидел окружающее его родство плачущим; он, увидевши меня, бросился ко мне на встречу, обнял, залился горькими слезами, и сказал я: «Ну, брат, верно, нам в последний раз гостить в родительских домах!» Его семья записана пятою. И пошли мы с ним в мой родительский дом; я приказал заложить тройку лошадей, чтобы ехать проститься с родственниками в село Селихово, Дубровку и деревню Чублово5, где, остановясь у товарища, несколько часов гостили. Отправившись к родительскому дому, все мои родные у ворот меня встречают, заливаясь слезами, а для меня приветствие сие было весьма прискорбно и жалостно; в доме падают на колени предо мною братья, невестки и  престарелый дедушка, который просит, чтобы я пошел охотою в военную службу за братьев, и миленький мой крестничек двухлетний припал, по научению родителей, к моим стопам. И на сии прошения я ничего не отвечал, ибо я знал, что судьба моя быть в военной службе. Матушка, не внимая родственникам и соседям, советовавшим отдать меня без жребия, отвечала, что «для меня все равны». Батюшка крестный Пимен Иванович и сестрица Авдотья Назаровна советовали матушке кинуть жребий, что и было исполнено; но я сказал матушке, что кину жребий в Казенной палате6, и при сем слове, упавши к родительским стопам, благодарил за оказанные милости. После того приходит десятник с приказанием утром рано быть в деревне Марьино7, откуда будут отправлены все семейства в Тверь. Получив таковое приказание, мы всю ночь не  спали; я матушку просил остаться дома, a дедушку и братцев — ехать со мной. Собравшись поутру   получив родительское благословение, отправился с ними в путь и, простясь с  провожающими нас родственниками и соседями с плачем и жалостью, мы расстались. В Твери на постоялый двор, на котором мы остановились, приходит староста выборный8 с приказанием всем нам немедленно быть в Казенной палате; по выходе с квартиры на двор падают к ногам моим братцы и дедушка, просят меня, чтобы я пошел охотою за братьев. Я облился слезами и пошел поспешно к Казенной палате; смотрел как раздевают и подводят под меру9. Вдруг подходит ко мне дедушка и зовет меня в Палату, где приказано было нам раздеваться и быть в рубашках. И встали против зерцала в присутствии губернатора, у которого в руках были реестры; он, перекликавши по оным наше семейство, спросил: «Кто из вас Памфил?» Я жалким голосом отвечал: «Я Памфил». Посмотрев на меня, он подал знак головою позади меня стоящему солдату, которого я не заметил, чтобы он снял с меня рубашку. Рубашку сняли, что показалось мне очень странно, и в какой пришел стыд и робость, когда увидел окружающих меня несколько сот человек, которые обратили на меня внимание как бы на осужденного. Губернатор приказал привести меня к лекарю, который, осмотрев во рту и по всей наружности, спросил меня: «Всем ли здоров?» Я отвечал, что всем здоров, и лекарь доложил губернатору, что я всем здоров. Губернатор приказал поставить меня в меру, и было во мне два аршина, четыре вершка и пять осьмых (около 1 м 63 см. — Публ.). Губернатор приказал: «Лоб!»10, что и было исполнено; одеваюсь в платье, и берут меня под стражу. После набора повели к присяге, а потом поставили на квартиру. Я приказываю братцу Михаилу Назарычу ехать немедленно домой <…> привезти матушку и прочих. Он, отправившись с вечера, приехал на утренней заре; поставивши лошадь у ворот, сам поспешно идет в родительский дом, обливаясь слезами, исправляет поклон от меня как от нового солдата; для матушки сей поклон был великим ударом, она сделалась на несколько минут вне ума; на второй день утром они прибыли к нам, когда я был на перекличке, после которой офицер приказал разойтись по квартирам; вдруг я подбегаю к матушке, она, увидевши меня, облилась слезами. Прибывши на квартиру, я стал уговаривать матушку, чтобы она вместо слез проливала молитвы к Богу. Пробыв на оной квартире несколько дней с сродственниками, прислан был указ, что рекрутов Тверской губернии представить по почте11 в С.-Петербург. И приказано было собраться нам на плац‑парадное место, где и приготовлены были подводы; партионный командир, сделав перекличку, приказал садиться на подводы; родители мои не досмотрели, как я сел на подводу и уехал не простясь; для меня сие было весьма прискорбно, что я в последний раз не сподобился проститься и получить родительское благословение. Прибыли мы в С.-Петербург октября 3‑го 1812 года в Смольные казармы12, где и ночевали, а утром был приказ представить нас в Мраморный дворец13 на смотр Его Императорскому Высочеству цесаревичу и великому князю Константину Павловичу. И выстроили нас в больших залах, куда приходит Его Высочество и, приказав отступить задним двум шеренгам, начал сортовать, кого в гвардию, кого в армию. <…> Лишь только я успел переступить не больше двух шагов, то он, посмотревши на меня сзади, схватил меня за плечо и назначил лейб‑гвардии в Финляндский  полк14, в который я и был отправлен в Измайловские казармы. Служа несколько дней, был послан с товарищами за дровами для топки, где встретился со мною Его Императорское  Величество Александр I, шедший по берегу реки Фонтанки. Он спросил меня: «Которого полка и за чем пришли?» Я робким голосом отвечал: «Лейб‑гвардии Финляндского полка, пришли за дровами, Ваше Императорское Величество!» Было приказано обучать нас военному артикулу15. Божиею милостию и родительским благословением я понял весьма скоро, только от великой жалости об родителях и военных строгостей приключилась мне болезнь, от которой я несколько раз в сутки был вне ума, каковая болезнь продолжалась до двух недель; во время болезни у меня было унесено из ранца: рубашки, холст, в котором было пятнадцать рублей ассигнациями, и прочее. Я печалился о том, что не успел поносить родительских рубашек, а принужден был покупать с рынка. <…> Вышел приказ отправить нас в полк, который преследовал француза из Москвы; Его Императорское Высочество изволил нас смотреть в парад; месяца февраля проходили мимо Его Императорского Высочества взводами и колоннами. На Семеновском плац‑парадном месте16, отслужа благодарственный молебен, выступили в Московскую заставу17. Его Императорское Высочество и множество народа провожали нас, молодых солдат, и были нам даны подводы под ранцы и под ружья, a амуниция была на нас. Прибыли мы в Пруссию на перемирие18, где и был я выбран полковым командиром в 6‑ю егерскую роту, и приказано было нас обучать стрелять в цель боевыми патронами. Но как мое ружье осеклось, то капитан приказал отметить за неисправность моего ружья. После ученья был я наказан перед ротою двумя  палками, <…> снявши амуницию, в мундире…