Поиск

К невозможному летели их души

К невозможному летели их души

Элем Климов и Лариса Шепитько. 1960-е годы


Э.Г. Климов и Л.Е. Шепитько с сыном Антоном. 1974 год

Элем Германович Климов (1933–2003) и Лариса Ефимовна Шепитько (1938–1979).

Один из друзей Элема Климова назвал его чувства к жене, Ларисе Шепитько, «средневековой любовью». То есть любовью возвышенной, неиссякающей, не кончающейся даже со смертью любимой — как у Петрарки к Лауре, как у Данте к Беатриче. С той лишь разницей, что поэты любили чужих жен, которые и не подозревали о существовании столь пламенных поклонников… Вообще, эти двое, Климов и Шепитько, были люди особенные. Люди с отчетливо различимой земной миссией. И ведь свела же их — таких разных, но в главном таких схожих — судьба! Они оба, безусловно, были максималистами. Абсолютными и бескомпромиссными, перечитавшими в детстве гору «правильных» книг, с жесткой мерой подходившими ко всему, в первую очередь к себе и своему делу. Обычно такие люди трудны в общении, но Элем и Лариса были исключением — особенно веселый и остроумный Элем, душа любой компании. Сколько их было, этих дружеских пирушек с интеллектуальными разговорами и песнями под гитару, в ту пору, когда Лариса была жива! Кстати, ей, как вспоминают друзья, шутить не особенно удавалось — слишком была серьезной. Или просто «расслабиться» не могла — после перенесенной желтухи врачи запретили Ларисе пить алкоголь, но она виртуозно имитировала выпивание и захмеление. Артистка! Но вот с шутками‑прибаутками не получалось… Скорее всего, это она, такая сильная и цельная, «переформатировала» мужа – заразила своими творческими интересами. Впрочем, кто знает наверняка? Так или иначе, но Климов, дебютировавший легкой сатирической комедией, шедевром «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен », потом уже не снял ни одной веселой картины. В дальнейшем Элем подчинял творческие поиски исключительно высоким целям — философским, трагедийным… Как и Лариса. Они оба считали, что есть два сознания – бытовое и бытийное, и важно стремиться от первого ко второму. И это тоже наверняка — Ларисино. Хотя… Вот Антон Климов, сын Элема и Ларисы, вспоминает, как мама радовалась антикварной мебели красного дерева, которую купила, чтобы обставить квартиру, полученную от правительства вместе с Государственной премией за фильм «Восхождение» (так и не успела в ней пожить!), как любила красиво одеваться. И Элема друзья помнят как редкого модника, обожавшего кожаные пиджаки… Нетнет, конечно, эти двое ценили жизнь во всех ее проявлениях и неслучайно считались красивейшей, самой стильной парой советского кинематографа. Однако вот уж кто не был разнеженной богемой! Климов и Шепитько, как ни высокопарно это звучит,  действительно жили в горних высях, ставили перед собой такие творческие задачи, которые нынешним их собратьям по цеху и не снились, и так их выполняли, что, пользуясь сегодняшним  расхожим выражением, «повторять не советуем — опасно для жизни». Вот снимала Лариса в Киргизии, в пустыне, свой дипломный фильм «Зной». Заболела той самой желтухой. Могла улететь в Москву, но как же съемки? Осталась работать. Так ее, временами теряющую сознание, на носилках приносили на площадку! По здравому размышлению — верх неразумности, бессмысленный риск, и болезнь, кстати, сильно подорвала ее здоровье. Но у Ларисы был другой счет к себе и к делу, которому служила. И так — всегда, на пределе сил — и он, и она. Отсюда результат. Кто видел «Восхождение» Шепитько и «Иди и смотри» Климова, понимают, о чем речь. Сокуров писал: «Когда я смотрел “Иди и смотри”, думал — все, это на пределе возможностей человека, прежде всего в работе с актерами, дальше уже нет пути. Неслучайно он стал последним фильмом Климова… Я даже не могу представить, что бы он делал после». О том, что «дальше нет пути», еще поговорим. А пока — о том, с чего пути Элема и Ларисы, однажды пересекшиеся, начинались… Элем, рожденный в 1933 году, был на пять лет старше Ларисы, поэтому лучше помнил войну. Когда начали бомбить его родной Сталинград, мать с двумя сыновьями (младшему, Герману, был всего год) и бабушкой отправились в эвакуацию на Урал, под Свердловск. Элем вспоминал, как было страшно переправляться на пароме через Волгу, которая вся горела. Отец, Герман Степанович, главный инженер Сталинградской ГРЭС (начинал  там работать с 14 лет сметокопировщиком, в 30 с небольшим стал главным инженером, не окончив никакого вуза), оставался в Сталинграде, где должен был организовать при  необходимости подрыв станции. К счастью, немцев в город не пустили. В конце войны, вдоволь намыкавшись, семья вернулась в Сталинград. Герман Климов: «Кажется, это было в 48м. Отца назначили вторым секретарем горкома, и мы жили уже не на окраине в бараке, а в центре города. Хоть и в отдельной квартире, но, мягко говоря, скромно. Отец сказал: “Пойдем, я тебе кое-что покажу”. Завел в огромный подвал, который был доверху забит коврами, картинами, саксонским фарфором — трофеями, вывезенными из Германии. Прямо пещера Аладдина! “Вот, Гера, — сказал мне отец, — я начальник этому всему. (А он заведовал хозяйственной частью.) Но отсюда никогда ничего не возьму, во-первых, потому что никогда не брал чужого, а во-вторых, потому что, как только я возьму хотя бы одну вещь, это все сразу разворуют. Ты меня понял?” Почему-то он решил преподать мне, семилетнему, этот урок. И я его запомнил! Но я тогда уже знал еще одну семейную историю. О том, что наш с Элемом дедушка по маминой линии, Георгий Алексеевич, умер в 22‑м году, по сути, от голода, будучи директором детской столовой в городе Цареве. Он ослабел, заболел малярией, чтобы выздороветь, нужно было усилить паек, но он отказался брать продукты из детского питания. И смотрите, какая перекличка: Элем, когда его в 86‑м избрали первым секретарем Союза кинематографистов СССР, отказался от всего, что ему по новому статусу полагалось, — от кремлевского пайка, от дачи… В надежде, что другие последуют его примеру. А “другие” (не все, но многие) его за это невзлюбили, потому что они‑то шли во власть как раз с надеждой оказаться рядом с “кормушкой”…».