Поиск
  • 11.09.2018
  • Страницы истории
  • Автор Семен Людвигович Франк, Михаил Михайлович Новиков, Всеволод Викторович Стратонов

Воспоминания пассажиров «Философского парохода»

Воспоминания пассажиров «Философского парохода»

Аудиторный корпус Московского университета на Моховой


Чистый пруд (вид от Покровки). Конец XIX века. Фотография «Шерер, Набгольц и Ко»

29 сентября 1922 года из Петрограда отошел пароход «Обербургомистр Хакен», 16 ноября — «Пруссия», еще один пароход отшвартовался из Одессы 19 сентября, 18 декабря итальянское судно «Жанна» покинуло Севастопольский порт… Все они вошли в историю под собирательным  образом «Философского парохода». В числе его пассажиров были высланные из России общественные деятели, писатели, ученые, профессора Московского университета, которые сейчас возвращаются к нам своими книгами, статьями, мемуарами.

На юридическом факультете в 1890-х годах

Я поступил в Московский университет в 1894 году на юридический факультет (интерес к марксизму, которым я был заражен еще на гимназической скамье, влек меня к изучению политической экономии). Профессора‑юристы, с которыми я встретился на первом курсе, не отличались дарованиями ни как ученые, ни как лекторы и не могли привлечь внимания студентов; их лекции посещались преимущественно потому, что тогда это посещение было еще обязательным: педеля1 записывали отсутствующих, и непосещение могло у некоторых профессоров плохо отразиться на судьбе студента на экзаменах. Историю римского права читал монотонно и сухо, с явным холодным презрением к аудитории тогдашний профессор Н.П. Боголепов2 (позднее — министр народного просвещения, убитый Карповичем3), энциклопедию права, а на втором курсе — историю философии права — профессор Зверев4 (позднее товарищ министра народного просвещения при министре Боголепове), и из этого второго его курса сохранилась в памяти только сакраментальная, на доске написанная формула: «Элеаты — бытие, Гераклит — становление»5. Историю русского права одинаково скучно читали профессор Мрочек-Дроздовский6 и приват‑доцент Числов7. Вскоре к ним присоединился и профессор Самоквасов8, кажется, большой фантазер и невежда, любитель русской археологии, водивший студентов в Исторический музей и в архив министерства юстиции, которым он заведовал. На этом тусклом фоне ярко выделялись два профессора: молодой тогда приват‑доцент П.И. Новгородцев9, появившийся на кафедре, помнится, в 1895 году и сразу заинтересовавший аудиторию изяществом и тонкостью своего изложения истории политических учений (за бледное, смуглое, с четырехугольной черной бородой лицо и за торжественность осанки и речи студенты прозвали его «ассирийским божеством»), и незабвенный для меня профессор политической экономии Александр Иванович Чупров10 — лучшее воспоминание моей молодости. Я не берусь судить об А.И. Чупрове как об ученом; кажется, к тому времени, целиком захваченный своей кипучей и неутомимой общественной деятельностью, он уже отстал от науки. Но он был замечательным лектором и еще более замечательным человеком. И его прекрасная дикция с характерной модуляцией от высоких тонов к низким, и его приветливое лицо с ласковым взором из‑за больших очков, и в особенности изящество его тонкой, логически заостренной мысли захватывали аудиторию. Ближе я узнал А.И. Чупрова на практических занятиях по политической экономии под его руководством, в которых я принимал участие с 1896 года. На этих занятиях выделился кружок студентов, и «марксистов», и нейтральных, ведших яростные дебаты по экономическим вопросам. Из участников этого кружка упомяну М.И. Фридмана11 (позднее профессора экономического отделения Петербургского политехнического института), Климентова12 (сразу после окончания университета ставшего профессором Томского университета и вскоре скончавшегося от туберкулеза) и Ю. Спасского (печально прославившегося еще в студенческие годы тем, что при переводе работы Гельде о домашней промышленности он исказил в марксистском духе немецкий текст, в чем тотчас же и был уличен в «Русском богатстве» Н.К. Михайловским13). А.И. Чупров был бесконечно снисходительным и терпеливым руководителем этой буйной студенческой «при». Он даже, по свойственной ему исключительной скромности, несколько робел перед самоуверенными молодыми марксистами; помню, что он очень робко высказывал сомнение, действительно ли научно доказана неизбежность социализма в результате эволюции капитализма. С А.И. Чупровым мы встречались не только в университете, но и у него на квартире, которая в приемные дни стала нашим клубом, и тут мы наблюдали необычайное зрелище. В то время как мы, студенты, самовольно рыскали по его книжным шкафам, отбирая нужные нам книги, приемная его была заполнена просителями всякого рода и звания, всеми обиженными и несчастными обывателями Москвы, искавшими у него заступничества, а на лестнице толпились нищие и оборванцы (по‑московски «хитровцы», то есть обитатели Хитрова рынка). А.И. Чупров, приезжая домой на прием с какого‑нибудь из бесчисленных заседаний, сперва оделял оборванцев трехрублевками, застенчиво приговаривая: «Извините, больше дать не могу», а затем начинал бесконечно долгий прием просителей. Доброта и отзывчивость его были поистине безмерны. И, расточая свои силы на нужды отдельных людей, он в то же время неутомимо отдавался общественной деятельности: не было буквально ни одного культурного и общественного начинания в Москве, в котором он не принимал бы деятельного участия. В Москве тогда острили, что всякое общественное дело начинается при участии Иверской Божией Матери14 и А.И. Чупрова…

Московский университет в первый период большевицкого режима

Вскоре после вступления моего в должность ректора произошел инцидент, доставивший мне немало хлопот и волнений. Университетом была получена бумага от Совета Народных Комиссаров, в которой значилось, что я вместе с предшествующим ректором, за неисполнение декрета о ликвидации домовых церквей, отдаюсь под суд, а Московскому Совету рабочих и крестьянских депутатов высказывается порицание за нераспорядительность, выразившуюся в том, что университетская церковь продолжает оставаться в нетронутом виде. Через несколько дней пришло извещение от пожелавшего искупить свою вину Московского Совета о том, что в ближайшую ночь, в 12 часов, приедет к университету наряд рабочих для снятия со здания церкви наружных эмблем, то есть креста, иконы святой Татьяны и надписи на фронтоне: «Свет Христов просвещает всех». Я приглашался присутствовать при этом акте, подписать протокол и принять снятые вещи. Наступила ненастная ночь, а когда я прибыл к университетской церкви, то разразилась жестокая гроза. Точно в назначенное время подъехали два грузовика с рабочими, которые под проливным дождем, при грозных раскатах грома и блеске молнии приступили к своей разрушительной работе. Крест и икона были сняты довольно быстро, но сбивание надписи потребовало значительного времени, так что я отправился в находившуюся неподалеку квартиру университетского экзекутора, где мне устроили ночлег. Лишь под утро работа закончилась, и распорядитель ее явился ко мне для подписания протокола. Все было проведено с обеих сторон вполне корректно. Что же касается рабочих, то, несмотря на то, что был послан, по‑видимому, особенно испытанный кадр, в лицах и движениях их явно сквозило смущение, вызванное как странностью порученной им ночной работы, так и грозной картиной разбушевавшейся стихии. Сам по себе акт снятия религиозных эмблем имел лишь демонстративное значение, ибо богослужение в университетской церкви в то время уже не производилось: оно было перенесено в одну из ближайших приходских церквей, которая прежде, до устройства домашней церкви, считалась университетской. Удаление же надписи, являвшейся достоянием недавнего прошлого и весьма безвкусно сделанной древнеславянской вязью на здании в стиле ампир, послужило лишь к восстановлению архитектурной гармоний здания.

Потеря Московским университетом свободы

Положение профессуры Московского университета в 1921–1922 годах было, конечно, не хуже, чем остальных обывателей, кроме привилегированных, но все же оно было весьма тягостным. Достаточно вспомнить об издевательствах пролетарских юнцов и plebs’a над интеллигенцией, и в этом случае профессорское звание было наихудшей защитой. Нам так же приходилось очищать улицы от снега, сбрасывать его с крыш, колоть лед на мостовых, очищать дворы от навоза и т. п. Непривычный и непосильный физический труд, жизнь впроголодь и длительная моральная угнетенность влияли на усиленную смертность одних и на погубление здоровья у большинства. Сильно развились сердечные болезни. В тюрьмах Чека и ГПУ пересидело много профессоров Московского университета. Не перечесть! Но, кажется, чаще других сажали профессора И.А. Ильина1. На улицах профессоров можно было видеть в обычном для москвичей «туалете»: в теплое время — с мешком на спине, в холодное — с салазками на веревке позади. Всего, что профессора зарабатывали, едва хватало на покупку ржаного хлеба. Им спекулировали университетские сторожа, устроившие на казенных дворах в своих квартирах хлебопекарни и торговавшие хлебом в Охотном Ряду или среди профессуры. На остальные нужды профессора распродавали остатки имущества и даже свои библиотеки2. Профессора претерпевали материальные и моральные тяготы, но еще могли сохранять достоинство, оставаясь просто беспартийными. Аполитичность еще терпелась. Это уже после погрома 1922 года — под непрерывной угрозой потери места, а следовательно, голода — профессура оказалась вынужденной изучать Маркса и по приказу выносить претящие чувству и достоинству резолюции… Но до того времени можно было, уйдя глубоко в себя, отводить душу в преподавательской и научной работе. Так и поступала в массе профессура, более преклонная по возрасту. Иначе было с более молодым университетским персоналом. Некоторые еще живо помнили о тяготившем их, иногда слишком генеральском, отношении к ассистентам, лаборантам и прочим со стороны профессоров, возглавлявших кафедры; от этого молодежь теперь фактически была освобождена. А затем — молодые приват‑доценты, не менее как с трехлетним преподавательским стажем, сами автоматически стали профессорами. И вся университетская преподавательская молодежь (ассистенты, лаборанты и прочие) приобрела не только равенство голоса с профессурой, но и почти равное материальное обеспечение. Кто же в тайниках души озлобится из‑за увеличения своих прав…