Поиск

Татьяна

Татьяна

Т.А. Яковлева. На обороте надпись: «На Сене». 1920-е годы


Т.А. Яковлева. 1929–1930 годы

О «последней музе Маяковского» Татьяне Алексеевне дю Плесси-Либерман (урожденной Яковлевой. 1906–1991).

Татьяна и Париж
«Она неслась по жизни стремительно, подобно неистовому степному ветру, и напоминала стихию, обязанная всем лишь себе самой, — настоящий феномен своего времени. Полюбившие Татьяну были околдованы ею навечно». Приведенные слова, сказанные американской писательницей Франсин дю Плесси Грей о своей матери — Татьяне Алексеевне Яковлевой, могут служить исчерпывающим эпиграфом к биографии этой замечательной женщины. Родилась Татьяна в Петербурге в семье Алексея Евгеньевича и Любови Николаевны Яковлевых. Ее отец был военным инженером‑архитектором (привожу сведения о нем по цитировавшейся выше книге Ф. дю Плесси Грей — см. список литературы в конце), поэтому семья часто переезжала. Так они попали в Пензу, где по проекту Алексея Евгеньевича строился Зимний театр. Отец Татьяны первым в городе завел автомобиль, более того — выписал из Франции аэроплан и летал над полями, к ужасу местных крестьян. Татьяна росла под надзором гувернанток, французский выучила «с голоса», слушая разговоры родителей. Занималась в поэтическом кружке, много читала. Вскоре, однако, родители развелись. Отец отправился на фронт, а затем уехал в Америку. Мать вышла замуж вторично, но, овдовев, осталась одна с двумя детьми на руках. Начались трудные времена: безденежье, голод, холод. В 1921 году Татьяна помогала семье, зарабатывая тем, что читала на улице стихи красноармейцам. Печь топили мебелью и книгами. Татьяна заболела туберкулезом. К тому времени ее дядя, Александр Евгеньевич Яковлев, еще до революции уехавший во Францию, стал в Париже известным художником. Тетя, Александра Евгеньевна, пела на сцене парижской оперы. Семья была обеспеченной. Александр Евгеньевич смог выхлопотать визу для Татьяны, и они забрали девушку к себе. Первым делом ее прилично одели, о чем позаботилась Коко Шанель — знакомая А.Е. Яковлева. Возможно, данное обстоятельство и определило дальнейшую судьбу Татьяны, которая вскоре начала задумываться о выборе профессии — сидеть на иждивении дяди не хотелось. Она пробует разные занятия — фотографируется для рекламы и праздничных открыток, эпизодически снимается в кино. При этом стремится по возможности помочь сестре и матери. 22 октября 1925 года Татьяна пишет им из Парижа: «Деньги, которые вы получите, первые мной заработанные в кино. Сейчас еще нет сезона. Мы живем на деньги дяди Саши, а тут он как раз был в Италии. Мы взяли в долг и послали, а потом вернули то, что я получила. Я получала 50 ф[ранков] в день. <…> Скоро буду опять сниматься. <…> Для меня нет большего удовольствия. <…> Все‑таки я люблю, люблю, люблю Россию! Пусть здесь чудесно, пусть Париж — место мечты всего земного шара, все‑таки ты только гость. Никогда ничто не станет роднее России. Ее! Все русские тоскуют по ней, я не знаю ни одного, кто хоть чуть‑чуть сроднился бы с Парижем. А ведь он прекрасный. И чем больше вглядываешься, тем кажется лучше». Попав в Париж, Татьяна вращалась в среде русских эмигрантов. В дом к А.Е. Яковлеву приходили художники Борис Григорьев, Василий Шухаев, бывал Сергей Прокофьев. Александр Евгеньевич заботился о воспитании племянницы, много беседовал с ней об искусстве. Она ходила по музеям, знакомясь с шедеврами живописи, ездила в Амстердам, где открыла для себя Вермеера, ставшего на всю жизнь ее любимым художником. Дядя ввел Татьяну в круг парижских интеллектуалов. В салоне пианиста Зизи Свирского девушка познакомилась с Жаном Кокто, Луи Арагоном, Андре Жидом, художниками Михаилом Ларионовым и Натальей Гончаровой, играла в четыре руки с Сергеем Прокофьевым, сблизилась с Коко Шанель. Из письма Т.А. Яковлевой к сестре и матери (Ментона, 28 сентября 1927 года): «Я теперь абсолютно все шью сама, и это помогает мне быть всегда хорошо одетой. По приезде в Париж меня устроят в один дом (самый лучший в Paris), где я буду учиться делать шляпы, в то же время получая маленькое жалование (имеется в виду шляпное ателье Фатьмы‑ханум Самойленко. — Л. К.)». После окончания учебы Татьяна с азартом принялась за работу. Из ее письма к матери (Париж, 13 июля 1929 года): «Родная моя, любимая Мамулечка! Прости, что долго не писала, но ты не можешь себе представить количество работы. Меня буквально не видно из‑за шляп. Посылаю несколько снимков, сделанных специально для тебя. Маленькая соломенная шляпа — мой последний creation (творение. — Л. К.) — имеет дикий успех. Соломка совсем мягкая и очень блестящая. <…> Постепенно буду снимать все шляпы». Отличаясь эффектной внешностью, Татьяна прекрасно сознавала: красота — это еще далеко не все. В письме к матери от 24 декабря 1928 года, говоря о своих многочисленных поклонниках, она признается: «Думали, приручат автомобилями, но я, вкусив это все в полной мере, так же быстро поняла, что все это приятно, дает комфорт, но чем больше уходишь в тряпки, тем меньше остаешься человеком, а я дико боюсь стать красивой бабой. К сожалению, в Париже это удел почти что всех женщин».
Татьяна и Маяковский
1928 год стал знаковым в судьбе Татьяны Яковлевой и Владимира Маяковского. 15 октября он приехал в Париж и остановился, как и ранее, в гостинице «Истрия». В этой же гостинице жила сестра Лили Брик Эльза Триоле. Поскольку Маяковский не владел иностранными языками, в Париже его постоянно сопровождала Эльза, исполнявшая роль переводчика. Он даже шутил, что ему приходится разговаривать «на триоле». Эльзе же надоедало постоянно находиться при Маяковском, и она начала задумываться о том, как бы подобрать себе замену. Требовалось найти не просто красивую, но и умную, знающую поэзию девушку, чтобы Владимиру Владимировичу было интересно с ней общаться. Задача оказалась не из легких. Но перед самым приездом поэта Эльза познакомилась с Татьяной Яковлевой и тут же сказала ей: «Да Вы под рост Маяковского!» (По словам Ф. дю Плесси Грей, рост ее матери составлял 180 см.) Узнав, что Татьяна собирается к врачу по поводу сильного бронхита, Эльза вроде бы случайно явилась туда вместе с Маяковским. Вот как Татьяна Алексеевна описывала свои впечатления от первой встречи с поэтом: «Если что меня и поразило, так это его манеры — простые и изысканные. Он скорее напоминал английского аристократа и выправкой, и одеждой, и уж никак не связывался с тем образом, который слагался в моем сознании из его футуристической желтой кофты, скандальных выступлений, из его режущего бритвой острословия и шумной славы пролетарского поэта‑трибуна. То, что я всецело владела его вниманием с первой минуты, я тоже поняла — моя интуиция, которая столько раз спасала меня в жизни, на этот раз меня не подвела. Мгновенное увлечение, обернувшееся любовью с первого взгляда, встречей, последствия которой я и отдаленно себе не представляла. Как, впрочем, и не представляла себе, что тайной устроительницей нашего с виду нечаянного знакомства была Эльза Триоле»…