Поиск

Шедевр русского узорочья

Шедевр русского узорочья

Церковь Григория Неокесарийского. Вид с южной стороны. Фотография О.П. Ануриной


Церковь Григория Неокесарийского. Вид с северной стороны. Фотография О.П. Ануриной

О храме Святителя Григория Неокесарийского на Большой Полянке.

Этот храм — главная достопримечательность Большой Полянки и один из самых красивых храмов Москвы. 150 лет назад поэт А.А. Григорьев со страниц книги воспоминаний «Мои литературные и нравственные скитальчества» обратился к читателям: «Остановитесь на минуту перед низенькой темно‑красной с луковицами‑главами церковью Григория Неокесарийского. Ведь, право, она не лишена оригинальной физиономии, ведь при ее созидании что‑то явным образом бродило в голове архитектора, только это что‑то в Италии выполнил бы он в больших размерах и мрамором, а здесь он, бедный, выполнял в маленьком виде да кирпичиком; и все‑таки вышло что‑то, тогда как ничего, ровно ничего не выходит из большей части послепетровских церковных построек» (список источников см. в конце). История храма овеяна легендами. Согласно одной из них, великий князь Московский Василий II, находясь в татарском плену, дал обет, если вернется домой, построить церковь на том месте, откуда впервые по возвращении увидит Кремль, и освятить ее в честь святого, память которого будет совершаться в этот день. Он возвратился в Москву 30 ноября 1445 года, когда вспоминали святителя Григория чудотворца, епископа Неокесарийского. Выполняя обет, великий князь приказал возвести деревянную Григорьевскую церковь. Сегодня с этой точки кремлевские стены не видны. Однако Москва середины XV столетия была малоэтажной, и князь вполне мог любоваться отсюда  Кремлем после долгой разлуки. Документальных подтверждений легенда не имеет, но она объясняет появление в городе храма, освященного в честь не самого популярного на Руси святого. Историк М.И. Александровский утверждал, что до революции в Москве было только два престола во имя святителя Григория Неокесарийского — на Большой Полянке и в храме при Павловской больнице у Серпуховской заставы. Первое упоминания о храме на Большой Полянке (в XVII–XVIII веках улица называлась Космодамианской) встречается в окладной книге 1632 года: «За  Москвой рекой церковь Григория Богослова». Именование не должно смущать, поскольку храм имел два престола, один из них — Григорие-Богословский. Согласно документу Московского государственного архива старых дел 1722 года, еще раньше там стояла церковь Святителя Тихона Амафунтского, но когда ее построили, нам неизвестно (по версии М.И. Беляева — в 1598 году). После эпидемии чумы 1654–1655 годов храм несколько лет пустовал, пока его настоятелем не назначили священника Андрея Саввиновича Постникова, сумевшего произвести на царя Алексея Михайловича благоприятное впечатление «своей учительностью». Отец Андрей часто сопровождал богомольного монарха в паломнических поездках, а в 1666 году стал царским духовником и протопопом кремлевского Благовещенского собора. В 1667‑м он попросил Алексея Михайловича оказать помощь при возведении нового каменного храма Святителя Григория Неокесарийского. Царь просьбе внял, выделил из казны внушительную сумму и в дальнейшем лично контролировал ход строительства. В расходных книгах Приказа тайных дел есть множество записей вроде этой: «1668 года сентября в 24 день по указу Великого Государя, Царя и Великого Князя Алексея Михайловича, всей Великой и Малой и Белой России Самодержца, подряжен Дорогомиловской слободы ямщик Панкрашко Иванов сын, прозвище Толстиков, со товарищи перевезть к церковному строению Григория Неокесарийского из Даниловских сараев 50 000 кирпича жженого». Чаще всего архитекторами Григорьевского храма называют Ивана Кузнечика и Карпа Губу. Как видно из упомянутых записей, «каменных дел подмастерье Ивашка Кузнечик наблю-дал за постройкой». Возможно, работы вел крепостной костромского Ипатьевского монастыря каменщик Карп по прозвищу Губа, а Иван Кузнечик ими руководил. Однако до сих пор нет достаточных оснований говорить о точном авторстве. Ряд исследователей (например, историк архитектуры Г.В. Алферова) предполагают, что зодчим здесь выступал «государева Тайных дел Васильева приказу Философова полуголова Иван Волжинский», которого позднее сменил «Васильева приказу Бухвостова полуголова Иван Рыкачев». Храм поставили «кораблем» — все части ансамбля (апсида, четверик, трапезная и колокольня) расположились по одной оси с востока на запад. Первоначально здание имело в плане форму креста, потому что с северной и южной сторон четверика были сооружены не сохранившиеся до наших дней паперти. В ходе строительства замысел несколько раз менялся в сторону увеличения размеров и усложнения композиции. Наличники с килевидными завершениями и обрамлениями из балясин, кокошники в верхней части четверика, тонкие полуколонны по углам основного объема и колокольни, «пузатые» столбы‑кубышки, ширинки с изразцовыми вставками, узорные решетки окон, белокаменные резные порталы с разорванными фронтонами и другие выразительные декоративные элементы создают неповторимый сказочный образ. Этот храм без преувеличения можно назвать одним из шедевров русского узорочья. Стройный  пятиглавый четверик и идеально сочетающаяся с ним изящная трехъярусная шатровая колокольня с множеством слуховых окон, высящаяся на изломе улицы, на столетия стали важнейшими архитектурными доминантами Замоскворечья. С.В. Шувалов пишет: «В творении Ивана Кузнечика сказался московский идеал, любовь к густой сочной красоте, к обилию украшений. Свою любовь к изукрашенности он вылил в выделении всех деталей белым цветом на красном фоне, в богатой обработке портала, в пышных наличниках окон, в красивом силуэте шатровой колокольни, в изразцовых поясах вокруг этой последней, а также вокруг самой церкви. <…> Тут чувствуется довольно близкое родство с искусством мусульманского Востока: тот же характер невероятно сложного узора мы встречаем на древних персидских тканях и особенно на чеканных и филигранных произведениях. Несомненно, образцы мусульманского творчества попали по Волге в Россию и прельщали русских мастеров пышностью узора. <…> Вообще наша церковь благодаря своей изукрашенности производит необыкновенно приятное впечатление; здесь обнаруживается самобытность русского творчества и соответствие художественных форм требованиям национального вкуса»…