Поиск

Московский главнокомандующий Федор Васильевич Ростопчин

Московский главнокомандующий Федор Васильевич Ростопчин

Иллюстрация: А.Д. Кившенко. Граф Ростопчин и купеческий сын Верещагин на дворе губернаторского дома в Москве. Акварель. Иллюстрация к роману Л.Н. Толстого «Война и мир»


Б.В. Зворыкин. Арест поджигателей

Штрихи к политическому портрету.

В мае 1812 года наполеоновская армия стояла у границы Российской империи. Император Александр I был вынужден пойти навстречу общественному мнению, требовавшему в столь трудный для страны час привлечь на службу деятелей патриотического направления. Еще 9 (21) апреля он вместо М.М. Сперанского назначил государственным секретарем известного борца за чистоту русского языка от иностранных заимствований, «консерватора‑охранителя » адмирала А.С. Шишкова, а 29 мая московским главнокомандующим (такой титул с середины XVIII века имел генерал‑губернатор Первопрестольной) — графа Ф.В. Ростопчина, до того возведенного в генералы от инфантерии. Вельможа павловского времени, входящий в круг неформальных лидеров патриотической оппозиции (к которому помимо Ростопчина относились Н.М. Карамзин, А.С. Шишков, великая княгиня Екатерина Павловна и другие), знаменитый писатель и публицист, граф Ростопчин был фигурой яркой, публичной, весьма энергичной и весьма противоречивой. Император к нему никогда теплых чувств не питал и старался держать его подальше от государственного управления. Но угроза вторжения Наполеона, с каждым днем становившаяся все более реальной, заставила самодержца пойти наперекор своей давней антипатии. Ростопчинская слава «галлофоба» и одного из «властителей умов» была в тот момент более востребована, нежели реальные (или мнимые) политические и административные способности Федора Васильевича. В статье речь пойдет главным образом именно о специфических качествах Ростопчина‑политика. Основные черты его управленческого стиля (опять‑таки, на наш взгляд) — это популизм, манипуляция общественным мнением и борьба с «внутренним врагом» (иностранцами и «шпионами»). Один из самых знаменитых ростопчинских портретов: граф сидит со скрещенными руками в несколько отстраненной позе, задумчиво и чуть иронично глядя в сторону от зрителя. Федор Васильевич сам сочинил подпись к своему изображению: «Он в Москве родился // И ей пригодился»1. Доказывать, что он Москве пригодится, Ростопчин начал с первых же дней вступления в должность: «Город, по‑видимому, был доволен моим назначением. Мне было 47 лет, я пользовался отличным здоровьем и выказал с самого начала большую деятельность — что было новостью; потому что все предшественники мои были старцами. Я сразу сделался популярным благодаря доступности ко мне. Я сделал объявление, что каждый день, от 11 часов до полудня, принимаю всех и каждого, и что те, кто имеют мне сообщить нечто важное, могут являться ко мне во всякий час»2. Эта внезапная доступность главнокомандующего, его близость к народу, готовность выслушать практически любого страждущего казалась, конечно же, удивительной — ведь москвичи привыкли относиться к генерал‑губернатору как к существу недосягаемому, обитающему в высших сферах и оттуда изливающему (совершенно непредсказуемо) милость или гнев. С другой стороны, генерал‑губернатор не был самостоятелен в решениях — над ним господствовали сперва Сенат (при Павле I), а затем Министерство внутренних дел (при Александре I). Однако не самое приятное положение между молотом петербургского надзора и наковальней народных масс не поставило в тупик опытного придворного и государственного деятеля, каковым являлся граф Ростопчин. Полагая, что пост главнокомандующего Москвы дает ему право на особое отношение со стороны центральной власти, он сразу же решил, что направлять отчеты о ситуации в городе будет (в нарушение субординации) напрямую царю, минуя МВД. Граф остался верен себе: некогда он хотел быть не просто слугой Павла I, а его приближенным советчиком и помощником, теперь же доверительно‑интимной по тону перепиской с Александром I несколько выводил себя за рамки принятой системы взаимоотношений «император — МВД — губернатор». Ту же внесистемность Ростопчин стремился обеспечить и в отношениях с московскими обывателями, разрушив стереотипное представление о губернаторской недоступности. Все действия Ростопчина с первых же дней после назначения вполне соответствовали мифу о заботливом и строгом начальнике — взять хотя бы показательно суровые и горячо одобряемые москвичами расправы с допустившими злоупотребления должностными лицами. Московский  главнокомандующий с азартом начал «наводить порядок»: арестовал офицера из военного госпиталя за то, что не застал его на положенном месте в служебное время; приказал додать крестьянину, которого обвесили в лавке, пять фунтов соли; посадил нерадивого чиновника… «Я входил повсюду, говорил со всяким; я узнал много чего такого, чем потом воспользовался. Переодетый в гражданское платье, я загонял две пары лошадей, а в 8 часов утра появлялся у себя, в мундире и готовым приняться за работу»3. Энергичные меры были предприняты против содержателей злачных мест, где «всякий сброд напивается, играет, заражается и гибнет». Не забывал Ростопчин и о религиозных запросах народа, повелев, в частности, служить молебны перед чтимыми иконами, снять светские афиши и объявления с церковных стен4. И тут же, наряду с явно разумными и даже тонкими действиями, направленными на усмирение социальных низов, граф предпринимал шаги, которые вряд ли могли быть подсказаны здравым рассудком. Например, в одном из писем царю он предлагал «всех бродяг, беспаспортных, ничем не занятых» выслать из Москвы и сформировать из них полки под началом князя Лобанова-Ростовского5. Безусловно, удаление указанных элементов явилось бы для города «большим благодеянием», однако боевая ценность этих полков, мягко говоря, вызывает серьезное сомнение. Тем не менее Ростопчин был готов даже на столь экзотические меры ради поддержания порядка и спокойствия в городе, не замечая, что при этом сам же и раскачивает лодку. Покарать виноватых, утешить обездоленных, всюду показываться и во все вникать — подобная несколько прямолинейная манера поведения во все времена свойственна политикам, стремящимся снискать народную любовь недорогой ценой. Гораздо более ловко и тонко Ростопчин воздействовал на московское общественное мнение. Здесь он в полной мере применял свой несомненный публицистический талант. Стоит напомнить, что Россия с 1806 года вела достаточно изнурительную войну против Османской империи. И если поначалу исход войны вопросов не вызывал, то по мере роста угрозы со стороны Франции положение дел менялось. Возглавивший в 1811 году действующую армию М.И. Кутузов сумел наконец разбить турецкие войска под Рущуком и подписать выгодный для России Бухарестский мир буквально за месяц до вторжения Наполеона. Опытный политик и тонкий психолог, Ростопчин тотчас же использовал ситуацию в собственных целях. Видя, что после заключения мира с Турцией «народ чрезвычайно весел и полагает уже дунайские наши войска на прусской границе», граф «подпустил мысль»: турки вместе с русской армией выступят против французов и даже «обязались платить дань головами французскими»6. Простой московский люд с восторгом воспринял это известие, а из Москвы соответствующая молва пошла гулять по всем центральным губерниям. Надо ли пояснять, что ничего общего с реальностью ростопчинская утка не имела. Однако Федору Васильевичу требовалась не правда, а эффект. И он эффекта добился…