Поиск

«Душой с Вами…»

«Душой с Вами…»

На вечере памяти С.Н. Дурылина. В первом ряду (слева направо): В.Д. Кузьмина, Н.К. Гудзий, Н.Н. Гусев, Е.Д. Турчанинова. 1955 год


Последняя лекция С.Н. Дурылина. 1954 год

О дружбе двух ученых — историка литературы Николая Каллиниковича Гудзия (1887–1965) и писателя, литературоведа Сергея Николаевича Дурылина (1886–1954).

«Душой, мыслью, сердцем, чувствами, вкусом и воображением становлюсь богаче и милее, дорогой мой друг Сергей Николаевич, когда общаюсь с Вами в наших, увы, очень мимолетных и редких встречах. Мы отвыкли от прелести душевных бесед и воспоминаний, а Ваше общество возбуждает во мне желание перебирать в памяти то, чем жива была душа и что волновало ум. Ведь мы почти однолетки и схожи многими общими пристрастиями в литературе, искусстве, поэзии, любили и уважали одних и тех же людей. Обнимаю Вас, дорогой Сергей Николаевич. До следующей встречи в Болшевском замке и в Вашем парке. Ник. Гудзий»1. Эту запись Н.К. Гудзий оставил в альбоме С.Н. Дурылина при посещении друга в его болшевском доме. Тесное общение ученых началось в период работы обоих в ГАХН — Государственной академии художественных наук (1925–1927), где Гудзий был действительным членом, а Дурылин — внештатным сотрудником социологического отделения. В штат Сергея Николаевича взять не могли, поскольку он являлся «элементом неблагонадежным» — в декабре 1924 года вернулся из первой — челябинской — трехлетней ссылки. Арестовали же его в 1922 году как священника и «антисоветского деятеля», в своих проповедях «указывавшего, что вера в Христа попрана, что храмы ограбляются и верующие насилуются властью»2. Трудился Дурылин в академии активно — читал доклады, лекции, вел научную работу. С Гудзием они обсуждали художественный метод Льва Толстого. Николай Каллиникович в качестве редактора и комментатора готовил тогда к публикации тексты для юбилейного 90‑томного собрания сочинений Толстого. Кроме того, в круг интересов обоих исследователей входило творчество А.С. Пушкина, Н.С. Лескова, Ф.И. Тютчева, А.Н. Островского… Гудзий ценил научные знания и широкую эрудицию Дурылина, к которому нередко обращался за содействием. Вот характерная записка: «Дорогой Сергей Николаевич! В понедельник <…> в пленуме лит. секции я читаю доклад о раннем символизме. <…> Ваше присутствие и Ваши соображения для меня были бы очень ценны. Если свободны в этот вечер, придите, пожалуйста»3. В автобиографии Н.К. Гудзий отмечает: «Работа над поистине безграничным рукописным материалом сочинений Толстого началась у меня в конце 20‑х годов, когда я приблизительно на два с половиной года был освобожден, точнее, деликатно отстранен от преподавательской работы в высшей школе4. Вскоре я вошел в состав редакторского комитета юбилейного собрания сочинений Толстого. Комитет этот, тщательно контролировавший работу отдельных редакторов, возглавлялся В.Г. Чертковым до его смерти в 1936 году. Ему в 1920 году руководство изданием лично поручено было В.И. Лениным, по инициативе которого возникло само издание, задачей которого, по указанию Ленина, было напечатать все вышедшее из‑под пера Толстого без каких‑либо изъятий и без малейшего цензурного вмешательства, что и было осуществлено на протяжении всех девяноста томов»5. Между тем на свободе С.Н. Дурылин пробыл недолго. В июне 1927 года его опять арестовали и после четырех месяцев тюрьмы отправили в ссылку — на сей раз в Сибирь. Удалось закрепиться в Томске, но на работу нигде не брали. Друзья не оставили в беде — слали деньги, лекарства, книги, утешительные письма. Старались обеспечить ссыльного гонорарными издательскими заказами. Так, Н.Н. Гусев6 заказал Дурылину воспоминания о Льве Толстом и опубликовал их в юбилейном сборнике7. Ряд дурылинских вещей удалось поместить в тютчевском альманахе «Урания». Г.И. Чулков8 настоял на включении в посвященный Ф.М. Достоевскому сборник статьи Сергея Николаевича «Об одном символе у Достоевского»9, а чтобы освободить для нее место, сократил текст собственной. Он же предложил снять свою статью, если в «Урании» не хватит места для работы Дурылина «Тютчев в музыке»10. Сергей Николаевич был растроган такой заботой. Чулкову он пишет: «Милый, сердечный Георгий Иванович! Как мне Вас благодарить за Ваши хлопоты и помощь?! Я в них очень нуждаюсь, а Вы даете их без просьб, по одному сердечному позыву»11. И без того до предела загруженный, Н.К. Гудзий без всякого вознаграждения взялся читать корректуру книги С.Н. Дурылина «Из семейной хроники Гоголя»12 и 22 декабря 1927 года информировал автора: «Сегодня окончил корректуру Вашей книги о Гоголе — все, исключая пока письма, т. е. приложения. Откорректированная часть будет отправлена в цензуру на предмет разрешения книги. Б.В. Шапошников13 просил поторопить присылку мне из типографии писем, которые я также охотно выправлю, как и ваше мастерское введение к ним. Еще раз, читая корректуру, убедился в том, какую хорошую и увлекательную книгу написали Вы. Это образчик подлинно социологического исследования + художественно сделанная биография. Прекрасен и язык книги. Буду следить за тем, чтобы она поскорее вышла в свет»14. Книга появилась в конце 1928 года15. Дурылин с грустью отметил: «Вчера получил наконец “Из семейной хроники Гоголя” (написал — в сентябре 1925 г., читал в Академии — в марте 1927 г., дал для издания в апреле 1927 г.). Книга не вышла бы — несмотря на постановление Академии об издании ее еще летом 1925 г., несмотря на то, что она была уже сдана в набор, — не вышла бы из‑за моей поездки в Томск, если б не устыдили “испугавшихся” Гудзий и Чулков и если бы не продвигал книгу Шапошников»16. Н.К. Гудзий хлопочет и о публикации большой работы С.Н. Дурылина «Художники живого слова на сцене»17 в журнале «Искусство». Обещали напечатать в ноябрьском номере журнала за 1928 год, но так и не напечатали — поостереглись связываться со ссыльным автором. В письмах 1929 года Николай Каллиникович информирует Сергея Николаевича о своих занятиях и о происходящем в ГАХН: «Дорогой друг! Простите меня, пожалуйста, за запоздание в ответе. <…> Работаю одновременно в архиве Брюсова (и вылавливаю там много интересного материала), и в Толстовском музее над рукописями Толстого. Эта вторая работа приводит меня положительно в отчаяние. Почерк Толстого настолько труден, рукописи так небрежны, исчерканы, что разбирать их приходится с большими усилиями. Чтобы хорошенько освежить себя после такой работы, изредка катаюсь на коньках. <…> Наш сборник о символизме дожидается очереди18. Я надеюсь, что он скоро пойдет в печать, если не ухудшится положение с бумагой. Впрочем, набирать и верстать можно ведь и без бумаги. <…> У нас в Литературной секции предстоят перемены в связи с избранием П.Н. Сакулина19 академиком. По этому случаю он покидает пост председателя нашей секции. <…> Обнимаю Вас и всего Вам доброго! Ваш душой Ник. Гудзий» (21 января)20. «<…> Все что Вы пишете о пушкинской литературе (обилие биографических реальностей и недостаток синтетических трудов по творчеству) очень верно. Я сам думаю об этом так же, как Вы. И пора перестать поэтам писать на пушкинские темы. От них начинает нести банальностью, неискренностью и дурного тона стилизацией. <…> Вообще же Академия наша сейчас переживает очень острый момент. На нее обильные нападки в печати, обвинение в формализме и реакционности, в отсутствии марксистского ядра. Назначено обследование, в результате которого последует реорганизация учреждения. <…> Но участь Академии не единична. Сейчас идет усиленная ревизия на всем культурном фронте, в том числе и в университетах. <…> Спасибо за все то доброе, что пишете мне и обо мне. Неизменно тепло и сердечно думаю о Вас. Душой с Вами. Николай Гудзий» (18 марта)…