Поиск

Подвиг веры и чистоты

Подвиг веры и чистоты

Иллюстрация: М.В. Нестеров. Философы (фрагмент). Холст, масло. 1917 год. Государственная Третьяковская галерея


М.В. Нестеров. Автопортрет (фрагмент). Холст, масло. 1928 год. Государственный Русский музей

О дружбе семей художника Михаила Васильевича Нестерова (1862–1942) и протоиерея Владимира Николаевича Воробьева (1876–1940).

Летом 1920 года М.В. Нестеров возвращается в Москву из Армавира, куда в 1917 году к брату супруги художника, спасаясь от голода, уехала семья. Пережив в Армавире многократные
переходы власти от белых к красным и обратно, насмотревшись такого, что рассказать «не всякому романисту с самой бурной фантазией будет под силу», он находит свою московскую квартиру на Новинском бульваре реквизированной и разоренной, а оставленные земляку — архитектору И.Е. Бондаренко ящики с рисунками и семейным архивом — разграбленными.
В письме к другу Нестеров констатирует: «Теперь <…> я гол как сокол! Так, как был лет 35 тому назад. Только тогда была молодость и надежды… Такова была воля Божия!». Михаил Васильевич с супругой и детьми временно — однако, как окажется, на все отмеренные ему последние 20 лет жизни — занимает комнаты в квартире Шретеров (дочери Ольги и ее мужа)
по адресу: Сивцев Вражек, 43, квартира 12. Здесь в гостях у художника побывает множество выдающихся деятелей науки и культуры, а также простые люди, к которым Нестеров испытывал
расположение, подчас преследуемые и гонимые, как, например, армавирский иерей Леонид Дмитриевский, по возвращении из трехлетней ссылки проведший ночь на Сивцевом Вражке.
Ближайшим храмом была церковь Святителя Николая чудотворца в Плотниках, в пяти минутах
ходьбы от Сивцева Вражка, прихожанами которой Нестеровы оставались вплоть до ее закрытия в начале 1930‑х годов. Настоятелем церкви после смерти протоиерея Иосифа Фуделя (1918) назначили священника Владимира Воробьева. Сын крестьянина, он окончил Саратовскую
духовную семинарию, служил при монастыре в Саратовской губернии, а в 1910 году был переведен в Москву к домовой церкви в честь иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость» на Зубовском бульваре. Отец Владимир «пользовался большим авторитетом среди верующих. <…> Пышной белой шевелюрой и широкой бородой он напоминал Карла Маркса, но глаза его светились добротой, служил он всегда особенно проникновенно». Священник и художник подружились. Нестеров неоднократно приглашал отца Владимира к себе домой. Уже из ссылки тот писал супруге Нестерова: «Прошу Вас свидетельствовать ему мое искреннее и глубокое почтение и уважение. С каким бы удовольствием я теперь опять послушал бы его умную проникновенную беседу! Храни Вас Бог!». Михаила Васильевича и отца Владимира отличала честность и преданность тем идеалам, которые они положили в основание своей жизни. В.Г. Чертков так характеризовал отца Владимира и его семью: «Он мне известен как человек в высшей степени добросовестно исповедующий ту веру, представителем которой он является
как православный священник. Пользуется он глубоким уважением со стороны всех искренних православных, знакомых с ним. Оба они, муж и жена, как мне достоверно известно, люди
совсем исключительные по своим выдающимся душевным свойствам». Душан Маковицкий, врач Л.Н. Толстого, по поводу приезда М.В. Нестерова летом 1907 года в Ясную Поляну записал:
«Он русский и православный»8. Князь Сергей Щербатов говорил об абсолютной честности Нестерова, «ни на какие компромиссы, подлаживания, заискивания» не способного. И священнику, и художнику за свои убеждения не раз приходилось терпеть притеснения от властей. В частности, в 1925 году оба побывали в Бутырской тюрьме: Нестеров — за близость к религиозно‑философскому обществу памяти Владимира Соловьева, отец Владимир — по надуманному обвинению в антисоветской агитации, а фактически за участие в Епархиальном
совете при патриархе Тихоне. После избрания митрополита Тихона патриархом большинство верующих людей объединила любовь к нему. За недолгое время своего патриаршества святитель Тихон служил во многих храмах Москвы и Подмосковья, в том числе и в Плотниках. Искренние чувства питал к Святейшему М.В. Нестеров, мечтавший написать его портрет и связывавший с ним надежды на возрождение России: «Быть может, благодаря его мудрости суждено России увидеть лучшие дни». Последние десять лет жизни священник Владимир Воробьев нес крест исповедничества. В 1930 году его арестовали по обвинению в причастности к контрреволюционной организации «Истинно-Православная Церковь» и этапировали в лагерь. В 1932‑м лагерь заменили ссылкой, но в 1938‑м на основании клеветнического доноса вновь
арестовали. Репрессии коснулись и семьи Нестеровых. В 1939 году по ложному обвинению расстреляли Виктора Шретера, зятя М.В. Нестерова, а дочь художника Ольгу отправили в далекую ссылку, откуда она вернулась калекой. Отец же Владимир скончался в заключении от паралича сердца. Даже в самые тяжелые времена священник и художник находили в себе силы не только веровать, но и поддерживать друг друга напоминаниями о светлой пасхальной радости, увлекающей человека в «чистые струи <…> веры и церковной жизни». Таким настроением дышит ответное письмо протоиерея Владимира Воробьева из ссылки (22 августа 1934 года): «В Вашем творчестве я всегда ощущал не выраженные ярко и открыто, но бесспорные следы <…>
“Воскресной” проникновенности. Когда Ваша кисть касается природы, то ясно и неотразимо воспринимается “другая” природа. Печать изумительной чистоты и целомудрия, стройности и благолепности, печать именно озаренности — убедительно говорит, что эта природа “иная”,
у Вас нет бурелома и тинных болот, у Вас природа благоухает в своей красоте и “служит службу Богу”. Ваша природа — Храм Божий. Это — не искажение “вида”, это — не “подстриженный” пейзаж, это — иное восприятие, больше того, — это уже иное мироощущение. Не мир растления и смерти, а мир красоты и жизни. Откуда это? Ведь “естественным” путем такой мир не создать, это будет резкое нарушение реальности, а между тем Ваша природа реальна, кажется, что где‑то я видел сам эту Божью культуру, что она действительно есть, что она должна быть такой. “Новое
небо и новая земля” преподносятся взору верующего в такой именно целомудренной чистоте и стройности. Лично я Вас еще не знал, никогда до нашего знакомства о Вашей жизни не слыхал, но когда я смотрел Ваши картины, то всегда думал — какая чудная проповедь о Христе, какое
дивное сказание о Божьей красоте эти картины! Какова должна быть светлой и чистой вера этого художника! С чувством глубокой удовлетворенности и благодарности к Вам я уходил от Ваших картин. Теперь для меня понятно Ваше вдохновение и Ваша кисть. Мне думается, что я не
ошибусь, если скажу, что в Вашей душе никогда не меркнет Свет Воскресения, что для Вашего художественного восприятия действенны только обновленные краски “воскресшей” природы, что все “смертное”, расстроенное, растленное уже побеждено и преображено в иное, прославленное состояние Воскресшим Начальником Жизни»…