Поиск

Моя трудовая жизнь

Моя трудовая жизнь

Фотография: Заседание Совета Императорской Академии художеств. 1900-е годы


И.В. Мошков. Вид Императорской Академии художеств. Около 1800 года

Воспоминания.

IV
В Академии художеств. — Барон Клодт. — Прекращение «Иллюстрации» Кукольника. — А.П. Башуцкий. — Работы мои на звание свободного художника и академика. 1847–1858
Академию художеств я посещал усердно и занимался прилежно. При поступлении мне было 23 года. В Академии читались тогда только анатомия, теория изящных искусств и архитектура; разумеется, рисование составляло главный предмет обучения. Всех художественных классов было шесть: два оригинальных, два гипсовых, один натурный и один этюдный. Я поступил
в первый класс, т. е. в оригинальные головы, чтобы пройти весь положенный в Академии курс с начала до конца. Скоро за первую голову получил я 2‑й номер, а за вторую номер 1‑й; не дожидаясь третьей, меня, через два месяца, перевели в следующий класс. Получение номеров вот что означало: классы разделялись на утренние, от девяти до 11 часов, и вечерние, от пяти до семи часов. В течение утренних классов каждый занимался своею специальностью, а вечером все, кто бы в каком классе ни был, рисовали французским карандашом. По истечении месяца рисунки выставлялись в классах на рассмотрение профессоров; это было что‑то вроде экзамена. Кроме того, каждую неделю выставлялись фигуры, гипсовые головы, по отношению к которым требовалось, чтобы контуры с них делались самые верные, хотя бы тушевка при этом и не была окончена. На месячные рассмотрения, или экзамен, эти недельные работы могли не представляться учениками, так как их рассматривали профессора в течение недели; но некоторые работы, исключительно приготовляемые для месячного экзамена, уже выставлялись к назначенному сроку непременно. После месяца совет профессоров обходил все классы и, например, в классе гипсовых голов рассматривал, которая из голов лучше всех нарисована, — эта и будет номер 1‑й; затем следующая по достоинству — номер 2‑й и т. д. Разумеется, при этом не обходилось дело без препирательств между профессорами, так как один из них находил лучшим
тот рисунок, а другой доказывал противное, защищая им отличенный рисунок; в этих случаях спор разрешался вице‑президентом Академии. Так как фамилии учеников обыкновенно выставлялись на рисунках, то при оценке достоинства последних могло быть пристрастие со стороны профессоров, но к чести их нужно сказать, что этого почти никогда не случалось. При таких‑то месячных экзаменах я никогда не получал за свои работы ниже 6‑го номера, тогда как в классе находилось более ста человек. Затем тот, кто получал номер из первого десятка, переводился на предстоящую треть в следующий класс, но, разумеется, иные сидели в одном классе года по два и по три. Итак, вскоре после моего поступления в Академию я переведен был
в следующий класс, а через месяц — в класс гипсовой головы. Трудно и не без лишений доставались мне эти занятия в Академии. Вставал я рано, и так как дилижансов в то время еще не было, то пешком отправлялся из Озерного переулка на Васильевский остров — в Академию. В 12‑м часу приходил домой и занимался гравированием для «Иллюстрации» — чем и кормился,
а к пяти часам был опять в Академии. Возвратившись оттуда, нередко в грязь, в слякоть, принимался опять за гравирование — ведь надо же было чем‑нибудь существовать с матушкой — и работал часов до двух или трех, а иногда и целую ночь. Последние случаи особенно памятны для меня. От скуки для отдыха поигрывал я на гитаре. Бывало, давно уже наступит утро, а я все еще не кончал своей работы. Матушка спит, мне хочется чаю. Чтобы разбудить ее, я брал гитару и, подойдя к ее постели, начинал потихоньку играть. Матушка просыпалась, узнавала, что я вовсе не ложился спать, и заботилась о приготовлении чая, так как мне скоро надо было идти в Академию. Так проходил день за днем. Однажды пришел ко мне Илья Алексеевич Пузыревский с приглашением немедленно явиться к Кукольнику. Последний объявил мне, что государь император спрашивал у Чернышева о моих занятиях по Академии. Удивительная черта! У государя столько дел было первостепенной важности, и вдруг вспомнил о каком‑то безвестном топографе. Министр не знал, что ответить государю, и послал за Кукольником, а этот — за мной.
— Представьте императору все мои академические работы, — сказал я Кукольнику, — а вместе с тем я что‑нибудь награвирую новенькое, военное, чего не встречалось еще ни в каком издании.
Кукольник одобрил последнюю мысль. Я отправился к Ладурнеру, который состоял художником при «Военной хронике»; в этом издании попадались недурные рисунки войска, так я надеялся, что Ладурнер мне поможет какими‑нибудь указаниями или советами; но надежда эта не оправдалась. Тогда я срисовал с натуры солдата Кавалергардского полка в полной форме, унтер‑офицера Преображенского полка, также в полной форме, и солдата Семеновского полка в походной форме; составил, таким образом, группу из трех лиц; фигурки были небольшие, вершка по четыре. Затем награвировал их на дереве, отпечатал на бристольской бумаге и сделал маленький альбом из 15 рисунков. Кукольник передал этот альбом министру, а последний отвез
его государю. Его величество выразил совершенное удовольствие относительно моих успехов и прислал денежную награду. Я был очень тронут, конечно, не тем, что получил деньги, но мне дорого было внимание государя, которому я был обязан принятием меня в Академию художеств;
для меня приятно было сознание, что я наконец, столь еще недавно солдат, безвестный писарь, затерянный в толпе нижних чинов, ныне что‑нибудь да значу. Немедля отправился я к Дациаро и в знак столь отрадной для меня памяти купил литографированный портрет государя императора, великолепно сделанный на камне художником Смирновым с рисунка Крюгера, — литография была превосходная. Между тем по Академии занятия мои продолжались обычным порядком, и не без успеха. По рисункам я был настолько хорош, что профессора ставили меня в образец другим. Рисовал я обыкновенно простым французским карандашом и не следовал рутинной методе выделывания штрихов. Для меня главное было, чтобы свет и тени помещались на своем месте, чтобы был схвачен момент и как можно вернее переданы фигуры. Я просто замазывал,
затирал, но так, чтобы была видна лепка, и выходило довольно эффектно. В это время, т. е. в 1848 году, Кукольник уехал из Петербурга и передал «Иллюстрацию» Крылову, бывшему, кажется, воспитателем в Петропавловской школе. Крылов сделался издателем, а редакция перешла к Александру Павловичу Башуцкому. Им, конечно, нужны были граверы.

Гравюры Л.А. Серякова из серии «Павловск»

Храм Дружбы

Пиль-башня (Пильняя мельница)

Мариенталь

Молочня