restbet restbet tv restbet giriş restbet restbet güncel restbet giriş restbet restbet giriş restizle betpas betpas giriş pasizle betpas betpas giriş pasizle iskambil oyunları rulet nasıl oynanır blackjack nasıl oynanır cialis fiyatı cialis viagra fiyatları viagra krem

Поиск

Моя трудовая жизнь

Моя трудовая жизнь

Фотография: Заседание Совета Императорской Академии художеств. 1900-е годы


И.В. Мошков. Вид Императорской Академии художеств. Около 1800 года

Воспоминания.

IV
В Академии художеств. — Барон Клодт. — Прекращение «Иллюстрации» Кукольника. — А.П. Башуцкий. — Работы мои на звание свободного художника и академика. 1847–1858
Академию художеств я посещал усердно и занимался прилежно. При поступлении мне было 23 года. В Академии читались тогда только анатомия, теория изящных искусств и архитектура; разумеется, рисование составляло главный предмет обучения. Всех художественных классов было шесть: два оригинальных, два гипсовых, один натурный и один этюдный. Я поступил
в первый класс, т. е. в оригинальные головы, чтобы пройти весь положенный в Академии курс с начала до конца. Скоро за первую голову получил я 2‑й номер, а за вторую номер 1‑й; не дожидаясь третьей, меня, через два месяца, перевели в следующий класс. Получение номеров вот что означало: классы разделялись на утренние, от девяти до 11 часов, и вечерние, от пяти до семи часов. В течение утренних классов каждый занимался своею специальностью, а вечером все, кто бы в каком классе ни был, рисовали французским карандашом. По истечении месяца рисунки выставлялись в классах на рассмотрение профессоров; это было что‑то вроде экзамена. Кроме того, каждую неделю выставлялись фигуры, гипсовые головы, по отношению к которым требовалось, чтобы контуры с них делались самые верные, хотя бы тушевка при этом и не была окончена. На месячные рассмотрения, или экзамен, эти недельные работы могли не представляться учениками, так как их рассматривали профессора в течение недели; но некоторые работы, исключительно приготовляемые для месячного экзамена, уже выставлялись к назначенному сроку непременно. После месяца совет профессоров обходил все классы и, например, в классе гипсовых голов рассматривал, которая из голов лучше всех нарисована, — эта и будет номер 1‑й; затем следующая по достоинству — номер 2‑й и т. д. Разумеется, при этом не обходилось дело без препирательств между профессорами, так как один из них находил лучшим
тот рисунок, а другой доказывал противное, защищая им отличенный рисунок; в этих случаях спор разрешался вице‑президентом Академии. Так как фамилии учеников обыкновенно выставлялись на рисунках, то при оценке достоинства последних могло быть пристрастие со стороны профессоров, но к чести их нужно сказать, что этого почти никогда не случалось. При таких‑то месячных экзаменах я никогда не получал за свои работы ниже 6‑го номера, тогда как в классе находилось более ста человек. Затем тот, кто получал номер из первого десятка, переводился на предстоящую треть в следующий класс, но, разумеется, иные сидели в одном классе года по два и по три. Итак, вскоре после моего поступления в Академию я переведен был
в следующий класс, а через месяц — в класс гипсовой головы. Трудно и не без лишений доставались мне эти занятия в Академии. Вставал я рано, и так как дилижансов в то время еще не было, то пешком отправлялся из Озерного переулка на Васильевский остров — в Академию. В 12‑м часу приходил домой и занимался гравированием для «Иллюстрации» — чем и кормился,
а к пяти часам был опять в Академии. Возвратившись оттуда, нередко в грязь, в слякоть, принимался опять за гравирование — ведь надо же было чем‑нибудь существовать с матушкой — и работал часов до двух или трех, а иногда и целую ночь. Последние случаи особенно памятны для меня. От скуки для отдыха поигрывал я на гитаре. Бывало, давно уже наступит утро, а я все еще не кончал своей работы. Матушка спит, мне хочется чаю. Чтобы разбудить ее, я брал гитару и, подойдя к ее постели, начинал потихоньку играть. Матушка просыпалась, узнавала, что я вовсе не ложился спать, и заботилась о приготовлении чая, так как мне скоро надо было идти в Академию. Так проходил день за днем. Однажды пришел ко мне Илья Алексеевич Пузыревский с приглашением немедленно явиться к Кукольнику. Последний объявил мне, что государь император спрашивал у Чернышева о моих занятиях по Академии. Удивительная черта! У государя столько дел было первостепенной важности, и вдруг вспомнил о каком‑то безвестном топографе. Министр не знал, что ответить государю, и послал за Кукольником, а этот — за мной.
— Представьте императору все мои академические работы, — сказал я Кукольнику, — а вместе с тем я что‑нибудь награвирую новенькое, военное, чего не встречалось еще ни в каком издании.
Кукольник одобрил последнюю мысль. Я отправился к Ладурнеру, который состоял художником при «Военной хронике»; в этом издании попадались недурные рисунки войска, так я надеялся, что Ладурнер мне поможет какими‑нибудь указаниями или советами; но надежда эта не оправдалась. Тогда я срисовал с натуры солдата Кавалергардского полка в полной форме, унтер‑офицера Преображенского полка, также в полной форме, и солдата Семеновского полка в походной форме; составил, таким образом, группу из трех лиц; фигурки были небольшие, вершка по четыре. Затем награвировал их на дереве, отпечатал на бристольской бумаге и сделал маленький альбом из 15 рисунков. Кукольник передал этот альбом министру, а последний отвез
его государю. Его величество выразил совершенное удовольствие относительно моих успехов и прислал денежную награду. Я был очень тронут, конечно, не тем, что получил деньги, но мне дорого было внимание государя, которому я был обязан принятием меня в Академию художеств;
для меня приятно было сознание, что я наконец, столь еще недавно солдат, безвестный писарь, затерянный в толпе нижних чинов, ныне что‑нибудь да значу. Немедля отправился я к Дациаро и в знак столь отрадной для меня памяти купил литографированный портрет государя императора, великолепно сделанный на камне художником Смирновым с рисунка Крюгера, — литография была превосходная. Между тем по Академии занятия мои продолжались обычным порядком, и не без успеха. По рисункам я был настолько хорош, что профессора ставили меня в образец другим. Рисовал я обыкновенно простым французским карандашом и не следовал рутинной методе выделывания штрихов. Для меня главное было, чтобы свет и тени помещались на своем месте, чтобы был схвачен момент и как можно вернее переданы фигуры. Я просто замазывал,
затирал, но так, чтобы была видна лепка, и выходило довольно эффектно. В это время, т. е. в 1848 году, Кукольник уехал из Петербурга и передал «Иллюстрацию» Крылову, бывшему, кажется, воспитателем в Петропавловской школе. Крылов сделался издателем, а редакция перешла к Александру Павловичу Башуцкому. Им, конечно, нужны были граверы.

Гравюры Л.А. Серякова из серии «Павловск»

Храм Дружбы

Пиль-башня (Пильняя мельница)

Мариенталь

Молочня

 
superbahis safirbet polobet maltcasino interbahis grandbetting dinamobet celtabet casinomaxi casinometropol galabet jojobet perabet aresbet asyabahis betnano bets10 casinomaxi casinometropol galabet jojobet marsbahis mobilbahis mroyun perabet imajbet betmarino