restbet restbet tv restbet giriş restbet restbet güncel restbet giriş restbet restbet giriş restizle betpas betpas giriş pasizle betpas betpas giriş pasizle iskambil oyunları rulet nasıl oynanır blackjack nasıl oynanır cialis fiyatı cialis viagra fiyatları viagra krem

Поиск

Моя трудовая жизнь

Моя трудовая жизнь

Иллюстрация: Новгородские военные поселения


Я.С. Башилов. Кантонист. Холст, масло. 1892 год. Харьковский художественный музей

Воспоминания.

От редакции
Л.А. Серяков (1824–1881) — первый в истории отечественного искусства гравер по дереву, получивший звание академика. Заслужить эту высокую честь ему было непросто. Как писал библиограф Н.П. Собко: «Большинство русских художников испытывало и испытывает бедность и горе, но мало кто прошел из них такую суровую школу, видел столько нужды и несчастий с самого раннего детства, встречал столько действительных помех в своих предприятиях, как Серяков». Путь мастера от безвестности к общероссийской славе нашел отражение в публикуемых ниже воспоминаниях. Впервые они увидели свет на страницах журнала «Русская старина» в 1875 году и были озаглавлены: «Моя трудовая жизнь, рассказ гравера, академика Л.А. Серякова. 1824–1875». Художника, выполнявшего гравированные иллюстрации для журнала, сотрудники редакции упросили поведать о себе и напечатали стенографическую запись рассказа в трех номерах (Т. 14. № 9–11). С тех пор этот уникальный материал не переиздавался. И хотя в XIX веке в «Русской старине» о Лаврентии Авксентьевиче выходили статьи, а позже появились книги о нем (Варшавский Л.Р. Л.А. Серяков. М. — Л., 1949; Глинка В.М. Жизнь Лаврентия Серякова. М., 1959), все названные публикации по своей биографической значимости, конечно же, уступают повествованию из первых уст. Текст печатается в современной орфографии с незначительными сокращениями.

I
Мои родители. — Детство. — Бунт военных поселян. — Казнь бунтовщиков. 1824–1832
Отец мой был крепостной крестьянин села Холопова Солигаличского уезда Костромской губернии. Он имел двух братьев, которые как старшие заправляли всеми делами по своему хозяйству. Будучи предприимчивы и  трудолюбивы, братья, состоя на оброке, занимались торговлею железом в Петербурге. Вели они жизнь обеспеченную, можно сказать, даже богатую, пользовались доброю славою между односельцами и были на хорошем счету у помещика. А помещику — владельцу отца моего и его братьев господину Макавееву — угодить было трудно. Это был представитель крайне необузданного крепостного произвола. Нередко, например, случалось, что он за какие‑нибудь незначительные проступки во время летней жары повелевал обмазывать провинившегося крестьянина дегтем, обсыпал пухом и перьями и выставлял несчастного на солнцепеке: мухи и другие насекомые роем налетали на страдальца. Собственноручно же бить крестьян, рвать бороды, как это однажды случилось, например, по рассказам моей матери, с моим дедушкой, у Макавеева было делом самым обыкновенным. Вот у такого‑то человека мой отец и его братья были на хорошем счету. Впрочем, и то сказать, ведь помещику того времени главное было — оброк; а они дань эту платили настолько исправно, что их прозвали даже «графами»; «графы» эти одевались, впрочем, очень бедно, серо, поэтому и дали им прозвище «серяки»; от этого прозвища образовалась наша фамилия. С юных лет отец мой проживал в Петербурге в мальчиках при железных лавках своих братьев. Достигнув совершеннолетия, он в 1814 году отправился на родину в с. Холопово, женился здесь на крестьянке, моей матери, и скоро опять возвратился в Петербург. После женитьбы отец повел жизнь неладную: стал играть на бильярде, в карты и попивал водочку. Староста, наблюдавший от лица своего помещика за «оброчниками» в Петербурге, донес барину, что‑де младший Серяков ведет жизнь зазорную. Отца вытребовали в деревню и, в пример другим, забрили в солдаты1. Это случилось в 1820 году. После этого братья выделили от себя моего отца, дав ему 6000 руб. асс[игнациями], которые, впрочем, он получил не вдруг, а по частям, мало‑помалу. Отец поступил в 3‑й карабинерный полк гренадерского корпуса и, чтобы избежать службы в строю, а с нею вместе неизбежных тогда палок и затрещин, он при опросе начальством, не знает ли какого мастерства, назвался слесарем. Мастерства этого, однако, он вовсе не знал, так что когда понадобилось сделать командиру полка замок с секретом, то отец мой купил совершенно новый замок, разобрал и по нем уже как по модели выполнил требуемый заказ. Невеселые воспоминания остались у меня об отце. Он был большой кутила и притом буйного характера. Бывало, придет пьяный, выгонит нас с матушкой из избы, и если не приютимся у кого‑либо из соседей, то мокнем на дожде, мерзнем на холоде. Вообще мы перенесли от него много горя. Впрочем, это был человек не без способностей: самозванец‑слесарь, отец мой весьма скоро не только освоился с этим мастерством, но сделался отличным часовщиком; был даже по‑своему резчиком — так, например, искусно резал буквы на стали для штампования на солдатских погонах шифров полка. Полк, при котором отец состоял слесарем, двигался из города Белева (Тульской губ.) в город Жиздру (Калужской губ.). Это было 28 января 1824 года. Отец и беременная мною мать следовали в обозе за полком в санях‑розвальнях без подрезей2. Спускаясь в овраг, сани раскатились и потащили лошаденку на дно оврага; мать страшно перепугалась, упала с саней, вскрикнула, и я родился на снегу на дне оврага. На второй день, т. е. 29 января, на постоялом дворе меня окрестили и назвали Лаврентием. Из Калужской губернии 3‑й карабинерный полк назначен был в 1827 году под Старую Руссу для производства работ по проведению какого‑то канала и для вырубки лесов под расчистку полей. Через год полк пришел в село Перегино Новгородской губернии, где пробыл около двух лет и в конце 1830 года отправился в польскую кампанию3. Остался один резервный батальон, а при нем и я с матушкой — отец же ушел вместе с полком. На седьмом году от рождения я начал учиться грамоте у унтер‑офицера4 Остроумова. Кроме чтения и письма учитель‑грамотей преподавал еще цифирь, развивал своих питомцев чтением часослова, псалтири и проч. Наступил весьма памятный 1831 год5. 13 июля я возвращался от моего учителя из связей6 в Перегино. Подходя к селу, я заметил большую толпу народа, вооруженную топорами, вилами, глыжебойками7 и тому подобными орудиями. Толпа бушевала; раздавались крики, брань, угрозы; шум становился все сильнее и сильнее… Пробравшись кое‑как сквозь толпу, прибежал я домой к матушке. <…> В Перегине жил один из начальников округа, штаб‑офицер Вонилович. Бунтовщики, которые были по преимуществу не из нашего, а из других округов, направились прежде всего к его дому; все, что было здесь ценного, разграбили; мебель и другие домашние вещи разломали; наконец, перепились найденным в погребе вином. Скоро добрались и до самого Вониловича: его поволокли за ноги по щебню большой дороги, били чем попало и замертво бросили на площади у часовни. Жена несчастного Вониловича, будучи беременна, бросилась с двумя малютками вброд чрез обмелевшую реку Ловать; ее провожали два крестьянина, вероятно, жители села Перегина; на средине реки беглецы были настигнуты несколькими мятежниками‑поселянами, которые и вытащили у ней из кармана 40 руб.; при этом несчастная так перепугалась, что тотчас на берегу разрешилась от бремени. Между тем мятеж по нашей стороне Ловати разгорался. В числе прочих злополучных жертв был офицер по фамилии Свитин; его страшно избили и замертво кинули в глубокий овраг. Ночью проходившая по краю оврага жена горниста Минаева услыхала стон. Прибежав домой, рассказала об этом хозяину, который тотчас же вместе с Минаевой спустился в овраг. Избитого, обезображенного Свитина принесли они в избу и оказали ему необходимую помощь. Месяца через два больной совершенно выздоровел. Бывший мой учитель унтер‑офицер грамотей Остроухов не избег печальной участи: избитого, полуживого его привязали к столбу. Поздно вечером мимо столба проходила моя матушка; заметив учителя, она тихонько его окликнула. Страдалец узнал ее и чуть слышным голосом сказал:

— Матушка, дай мне, пожалуйста, напиться; у меня в горле горит.
— Я бы, Иван Федорович, со всем удовольствием исполнила твою просьбу, — отвечала с состраданием матушка, — да ведь меня сейчас убьют за это; тут ходят мужичье‑разбойники, головорезы, с топорами и ножами.
Тем не менее она непременно хотела помочь страдальцу. Поэтому, встретив в толпе знакомого поселянина, попросила его дать Остроухову напиться. Поселянин немедленно зачерпнул шапкою из канавы воды и утолил жажду несчастного. После этого Остроухов дал знак рукою матушке, чтобы она к нему подошла, и сказал ей:
— Иди ты к моему хозяину на квартиру, там у меня на чердаке есть узелок, в котором лежат разные бумаги, казенные деньги и мои собственные8.
Матушка это исполнила и взятый узелок оставила у себя на хранение. Вскоре затем полумертвого учителя отвязали от столба и один крестьянин взял его к себе на свое попечение. Оправившись, Остроухов прожил только четыре года. Ночью бунтовщики, по большой части пьяные, расхаживали по селу, пели песни и вообще были как бы в чаду от совершенных ими безумств. На каждом шагу встречались сцены вроде следующей: сидит небольшая группа бунтовщиков, распивают награбленное вино и закусывают громадными обломками сахара, забрызганными человеческою кровью…

 
superbahis safirbet polobet maltcasino interbahis grandbetting dinamobet celtabet casinomaxi casinometropol galabet jojobet perabet aresbet asyabahis betnano bets10 casinomaxi casinometropol galabet jojobet marsbahis mobilbahis mroyun perabet imajbet betmarino