restbet restbet tv restbet giriş restbet restbet güncel restbet giriş restbet restbet giriş restizle betpas betpas giriş pasizle betpas betpas giriş pasizle iskambil oyunları rulet nasıl oynanır blackjack nasıl oynanır cialis fiyatı cialis viagra fiyatları viagra krem

Поиск

«Как же тут народу не вгадываться в эти неслыханные на Руси дела?..»

«Как же тут народу не вгадываться в эти неслыханные на Руси дела?..»

«Как же тут народу не вгадываться в эти неслыханные на Руси дела?..»


П. Д. Голохвастов (1839-1892) — ревностный пропагандист идеи земского собора как «естественной связи меж царем и Землей», автор ряда публикаций на эту тему. Сын историка и писателя Дмитрия Павловича Голохвастова (1796-1849), двоюродного брата А. И. Герцена. Письмо, датированное декабрем 1879 года, адресовано влиятельнейшему государственному деятелю того времени Константину Петровичу Победоносцеву (1827-1907), преподававшему законоведение и право наследникам престола — будущим императорам Александру III и Николаю II, а в 1880 году ставшему обер-прокурором Святейшего Синода. Голохвастов сообщает о начавшемся в народе брожении умов, вызванном недавним покушением на императора Александра II, предлагая единственное, по его мнению, действенное средство борьбы со смутой — созыв Земского собора.
Текст печатается (с небольшими сокращениями) по изданию: К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. М.-Пг., 1923. Авторские особенности стиля и орфографии по возможности сохранены. В книге приводятся имеющиеся на письме две пометы. Первая сделана императором Александром II («Прочел <…> с любопытством и нашел много справедливого»), которому письмо передал цесаревич Александр Александрович, вторая — самим цесаревичем, возвращавшим письмо К. П. Победоносцеву («Посылаю Вам обратно это письмо с собственноручной отметкой государя после прочтения. <…> Государь кроме того на словах говорил мне несколько раз, что читал с удовольствием и что много правды в этом письме. 31 декабря 1879 г.»). Как сказано в примечании, «конец настоящего письма, с сокращениями и изменениями, был напечатан в журнале «Русский вестник» за 1905 год, февраль, 746-750 стр.».

 

Милостивый государь Константин Петрович.
Времена таковы, что писать книгу, хотя бы и самую живую, злобы дня ради нужную, но тем покамест и удовлетворяться, — нельзя.Город Воскресенск. Фотография начала 1900-х годов (из архива Государственного историко-архитектурного и художественного музея «Новый Иерусалим»)
Живу я тут давно; сперва около, теперь в самом городке Воскресенске (Звенигородского уезда. — В. Д.); знаю всяких людей. От меня, старожила, не казенного человека, но и не либерала, здешние люди не таятся. Я, как и многие, конечно, из нас, деревенщины, вижу и слышу, знаю многое, чего и надо бы, да нельзя знать власть имеющим, но чего мы им сообщить ни печатно, ни устно, ни с глаза на глаз, ни миром не можем, ни пути, ни права не имеем. Так втуне и лежит оно в нас, в Земле, а по лицу ее творится меж тем, ведением и неведением, зло страшное. Позвольте же из того, что мы знаем, и выбрав, что, злобы дня ради, понужней кажется, передать это Вам, ибо в Ваших руках может оно не втуне остаться.
Напряжение в народе небывалое. Говорю не голословно. Приведу в доказательство живые, не сочиненные слова и факты.
Во-первых, все мы, весь народ, вся Земля русская, живем со дня на день, с известий до известий, в ежеминутном страхе: сохрани Господи, опять покусятся на государя; сохрани Господи, и на наследника, и… ужас — подумать, что тут возможно…
Знают <…> про охранную стражу, переодетых полицейских, будто бы следящих всюду за государем. Каково, говорят, терпеть это царю; а нам кто порука, что в наемной страже этой, набранной, чай, из тех же шпионов, уже сейчас нет нового убийцы, подкупленного или подосланного главными злодеями (здесь и далее выделено автором. — В. Д.)? Пропагандисты, ходебщики в народ, по-крестьянски — смутьяны, шатаясь меж народа, который послабей, меж фабричного, например, хвастают в доказательство своего всемогущества и вездесущности, будто бы в самом дворце раскидывали прокламации, которыми запрещали и запретили государю христосоваться. Народ, и уж не который послабей, верит и тревожится: каково же, стало, не далеки изменники-то от государя, от наследника…
И тем пуще тревожится народ, что все эти смутьяны, видимо (говорит он), наводные: толкуют они пустое; только бы тебе ни по что и себе ни на что с толку сбить; а ведь первой своей же головой в петлю лезут; из-за чего же это, за деньги, стало и за немалые, чай; своя-то голова кому дешева; кто же их накупает; кому это они так надобны и на что? Что ж они толкуют и как им отвечают? С будущего года, <…> сказывают, все поровняемся (говорит плохой столяришка пьяница хорошему столяру здешнему голове). — Стало, все поделят (спрашивает голова); у меня возьмут половину палисандра и тебе дадут. — Стало, так. — Ладно; я сделаю пару столов, свезу в Москву, мне дадут 40, а то и 45 рублей; ты сделаешь: только перегадишь материал; отвезешь; тебе что дадут — в шею. Как же это ты уровняешь, чтобы 40 рублей и в шею вышло равно?
Тоже со слов самого ответившего, явно не выдуманных: пристал ко мне из этаких, толкует как обыкновенно: все изровняются. «Как так?» — А просто, возьмете по ножу да сходите к барину; будет, что ноне его, завтра твое. — А пос­лезавтра чье? Уж коль я, не вор, не разбойник, ножом добуду; как же ты-то, лбище некрестимое, от меня чтоб ножом же себе не передобыл».
Александр II с сыновьями.  Фотография 1865 годаСмутьянов, как ходебщиков в народ, так и оседлых, гораздо более, чем сколько ежели бы и хотела, может уследить полиция. Народ знает их всех. Почему так? Во-первых, потому, что они народу проповедуют, а от полиции таятся. Во-вторых, потому, что мужик <…> весьма неравнодушен к беде этой; полиция же… В-третьих, потому, что у мужика, кроме ушей да глаз в толковой голове, есть еще и нюх; у полиции же… А, наконец, и то сказать: факты смутьянства до того иног­да мелки и притоманны (интимны), что и желать-то вмешательства полиции еще и туда — сохрани Бог: последнего жития честным людям не стало бы. Но каково ни мелки, а все-таки это факты, которые к крупным фактам относятся, как миллионы капель дождя к ушату разом выплеснутой воды. С чего грязи больше и промоины глубже, это узнать опытом — избави Бог Землю русскую.
Спросите у мужика, что же вы их, по крайней мере, самых-то назойливых, не хватаете да к становому не таскаете? — Пробовали, батюшка. — И затем ряд анекдотов, будто бы подлинных, но, кажется, всегда только слышанных: как становой или исправник на мужиков за это кричал, смутьянов не принимал или же вскоре выпускал (может быть, именно по мелочности фактов); как мужики стали их сдавать начальству не иначе как под расписку в получении; и как оное же начальство эти расписки мужикам отсолило при первом сборе податей или при ином случае. Натяжка, положим, напрасное произвольное сопоставление, но крестьяне-то уверены, что оно так, что бунтарь за ходьбу в народ получает от 2000 р. в год; как же ему, и подавно тем, кто ему таково платить может, не откупиться от начальства, которое особливо на крупную взятку падко. Рассказываются в доказательство и московские легенды, но — замечательно — без обычных легендарных несообразностей в обстановке и подробностях: действующие лица перечисляются по именам и чинам. Верны или нет рассказы, дело не в том, а в том, что они вероподобны и донельзя иног­да возмутительны.
А тут еще и газеты по всем лавочкам, трактирам, передним, по селам, как и по городам; всякий лакей, писарь, дьячок, солдат, извозчик, подводчик, да что и перечислять, кто и где нынче не читает или не слышит: и с каким триумфом Веру Засулич оправдали и вывезли, и как Сашку инженера выпустили (в банк, мол, ловко подкопался, ступай же мину под царя подкапывать), и как чуть [ли] не при каждом суде все самых-то злодеев <…> то и дело нет да нет, и был взят, да упустили. И верь же народ, что все это спроста творится, все одной дуростью начальства. Но русский народ сам поголовно умница и не ротозей — в дурость мало верит и признать ее за атрибут начальства все еще упрямится; у него ей кличка: измена, у мужика, как и у солдата.
А тут еще и братство-то этих шаек смутьянских какое: недоросли да мазурики, и на каждого мирянина, тоже таковского, по три жидовина… бескорыстные.
Как же тут народу не задумываться, как не вглядываться в эти неслыханные на Руси дела. И он загадывается, и он додумался вот уже до чего; вот что отвечают на вопрос: кому они надобны? — Большое у них плавание, да не свое, а от больших кораблей; до этих бы добраться, те-то их косные лодочки сами бы потонули. <…>
Так вот кому; на что? Чтобы царя замаять да и схватить с него себе власть (конституцию). Или же, упаси Господи, и того хуже, чтобы извести прямой корень царский и при том же порядке регентствовать, в случае же другого диктаторст­вовать.
Право, нужно бы хоть в этих-то ужасных подозрениях разубедить, поуспокоить народ. Но каким способом? Циркуляром господина министра внутренних дел? Конечно, нет; и ничем печатным. Все обыкновенные, а уж подавно всякие чрезвычайные казенные способы тут бы только пуще запутали. Тут один способ: Земский собор, на котором вся Земля услышала бы самого царя. Г. Г. Мясоедов. Чтение Положения 19 февраля 1861 года. Холст, масло. 1873 год
Итаку, первый общенародный страх наш: за тех, кто всем нам так искренне дорог в Зимнем и в Аничковом дворце. Второй страх — конституция.
После 2 апреля половодьем незапамятно сильным были мы, воскресенцы, вокруг отрезаны; почта не могла проходить, только богомольцы пробирались к нам в новый Иерусалим на Святую; ими и первые телеграммы, и слухи доносились. Меня стали просить составить от города адрес: не хотим, мол, конституции, головами за царя ляжем. А слухи-де верные: московское дворянство в адресе просит конституции. <…> Через день-два опять слухи: требуют конституции тверские дворяне и малороссийские какие-то; а немцы и поляки — уж не одни дворяне, а все. Пиши адрес. Дождались, однако, газет: газетам верить нельзя, скрывают. Пиши, Бога ради, пока не поздно; наше прочтут, напишут и другие, и все. Я написал. Подчеркиваю, о чем придется сказать.
Государь. Если бы привел Бог в ту минуту (момент покушения. — В. Д.), с какой бы радостью бросился каждый из нас стать грудью между тобой и твоим злодеем. Господь сам спас тебя. Воистину, не пропадает за Ним молитва всенародная. Да внемлет же Он ей впредь и да хранит тебя и твоих вовеки. Не понять молитвы народной о царе тому, в чьем сердце ни Бога, ни царя, ни народа; но, умышляя против тебя, нашего царя-освободителя, и против власти твоей царской, помнить бы всем им, что кто тебе или власти твоей, тот и нам, и всей Свято-Русской земле злодей; что как за тебя, государь, так и за власть твою, самодержца всея Руси, как отцы наши стояли, так и мы стоим и будем стоять: грудью всея Земли.
При чтении перед подписью в Думе все смежные комнаты были полным-полны публики, и все самой пешей. Однако же тут-то и рассуждали — больше чем сами думные: грудью каждый против убийцы; грудью вся Земля, хорошо, а против кого; не лучше ль бы прямо сказать? Ясно ли, что: помнить бы всем им — значит, и которые в царя стреляют, и которые конституции хотят. Не лучше ли тоже прямо бы? — Думные на публику не цыцкали, а всех и вся переслушав, единогласно положили: грудью всея Земли… за власть твою самодержца, ясно и без того слова; и стали, каждый, сперва перекрестясь, подписывать; все (кроме разве двух-трех из двух-трех страниц) безграмотно да каракулями.
Сановные знатоки России считают, кажется, эти адресы дутыми.
После подписи в маленькой группе прение, обращаются ко мне: ведь тогда уж (после принятия конституции. — В. Д.) будет он, государь, присягать. <…> Решил вопрос не я, а старый повар: что присягай царь, что нет, держать-то присягу кому он найдет: у нас этим царям царствующего головы оторвут и шабаш. Головы-то оторвут, но не шабаш. Бунтари того только и ждут. Их цель, конечно, не конституция, а коммуна, говорят они; но ведь в их же программе — в Киеве, помнится, либо в Харькове — на суде читано: бунтари содействуют конституционной партии, которой цель — им средство для дальнейшего бунтарства.
И средство единое, верное; ибо коммуны ли, просто ли смуты ради, чтоб в мутном рыбу ловить, но ближайшая цель их, отчего ж они и зовут себя бунтарями: взбунтовать, поднять народ. Против царя поднять народ невозможно, а против конституции очень легко: только пустить слово, взять с царя запись (так с Шуйского называется у нас конституционная хартия), теперь уже будет он присягать.<…> Кому же и в чем будет присягать государь? — Господам, кому же больше, в том, что уже не его теперь, а их власть…
Ну и довольно. Кто эти господа: студенты, министры, становые, помещики, тут уже не до разборов…
По рассуждению наших европейцев петербургских и прочих, власть царская не ограничена, и все тут. По нашему, народному, не все: она и не ограничима, ибо как власть помазанника Божия, она святыня перед Церковью, а потому и перед людьми, всеми и каждым, и прежде всех перед самим царем. Святыня же неприкосновенна, стало, и неделима. Неделима потому и власть царская между помазанником Божиим и кем бы то ни было, между царем русским и парламентом, хотя бы и самым ничтожным, вроде прусского. Коснуться святыни, ограничить власть свою, сничтожить самодержавие не властен, следовательно, и сам самодержец. Если ж бы все-таки свершилось такое преступление против Бога, народа и царя, то уж, конечно, не самим же царем, а только разве от его имени или же, по крайней мере, не добровольно, а либо с подвоха, либо с принуждения, чьего ни есть злодейского. Как же тут нам, всему народу, не встать за него, царя, не расправиться с его и нашими всея Земли злодеями, не оборвать им головы?
И пусть тут блюстители порядка на газеты ссылаются, на манифест. Газеты и злодеи печатают, и Пугачева манифесты по церквам читали. Да ведь от начальства прислано, от правительства государева. А не это же начальство Сашку инженера отпустило? А Веру Засулич не правительственный суд оправдал да в казенной карете куда-то вывез? <…> И этому-то начальству верить? Какие они слуги царские? Такие же изменники. Вот и страшно нам, как выведут они из терпения и его, наконец, да как кликнет он клич по нас, народу, на всех на них, бездельников; ну и схватили с него присягу, чтобы совсем им вольно было царя и своим, и чужим продавать, казну и дома, и на вой­не воровать, а первым делом землю, да и волю у народа отобрать. С Богом же за царя, православные!

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию