Поиск

«Как же тут народу не вгадываться в эти неслыханные на Руси дела?..»

«Как же тут народу не вгадываться в эти неслыханные на Руси дела?..»

«Как же тут народу не вгадываться в эти неслыханные на Руси дела?..»


П. Д. Голохвастов (1839-1892) — ревностный пропагандист идеи земского собора как «естественной связи меж царем и Землей», автор ряда публикаций на эту тему. Сын историка и писателя Дмитрия Павловича Голохвастова (1796-1849), двоюродного брата А. И. Герцена. Письмо, датированное декабрем 1879 года, адресовано влиятельнейшему государственному деятелю того времени Константину Петровичу Победоносцеву (1827-1907), преподававшему законоведение и право наследникам престола — будущим императорам Александру III и Николаю II, а в 1880 году ставшему обер-прокурором Святейшего Синода. Голохвастов сообщает о начавшемся в народе брожении умов, вызванном недавним покушением на императора Александра II, предлагая единственное, по его мнению, действенное средство борьбы со смутой — созыв Земского собора.
Текст печатается (с небольшими сокращениями) по изданию: К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. М.-Пг., 1923. Авторские особенности стиля и орфографии по возможности сохранены. В книге приводятся имеющиеся на письме две пометы. Первая сделана императором Александром II («Прочел <…> с любопытством и нашел много справедливого»), которому письмо передал цесаревич Александр Александрович, вторая — самим цесаревичем, возвращавшим письмо К. П. Победоносцеву («Посылаю Вам обратно это письмо с собственноручной отметкой государя после прочтения. <…> Государь кроме того на словах говорил мне несколько раз, что читал с удовольствием и что много правды в этом письме. 31 декабря 1879 г.»). Как сказано в примечании, «конец настоящего письма, с сокращениями и изменениями, был напечатан в журнале «Русский вестник» за 1905 год, февраль, 746-750 стр.».

 

Милостивый государь Константин Петрович.
Времена таковы, что писать книгу, хотя бы и самую живую, злобы дня ради нужную, но тем покамест и удовлетворяться, — нельзя.Город Воскресенск. Фотография начала 1900-х годов (из архива Государственного историко-архитектурного и художественного музея «Новый Иерусалим»)
Живу я тут давно; сперва около, теперь в самом городке Воскресенске (Звенигородского уезда. — В. Д.); знаю всяких людей. От меня, старожила, не казенного человека, но и не либерала, здешние люди не таятся. Я, как и многие, конечно, из нас, деревенщины, вижу и слышу, знаю многое, чего и надо бы, да нельзя знать власть имеющим, но чего мы им сообщить ни печатно, ни устно, ни с глаза на глаз, ни миром не можем, ни пути, ни права не имеем. Так втуне и лежит оно в нас, в Земле, а по лицу ее творится меж тем, ведением и неведением, зло страшное. Позвольте же из того, что мы знаем, и выбрав, что, злобы дня ради, понужней кажется, передать это Вам, ибо в Ваших руках может оно не втуне остаться.
Напряжение в народе небывалое. Говорю не голословно. Приведу в доказательство живые, не сочиненные слова и факты.
Во-первых, все мы, весь народ, вся Земля русская, живем со дня на день, с известий до известий, в ежеминутном страхе: сохрани Господи, опять покусятся на государя; сохрани Господи, и на наследника, и… ужас — подумать, что тут возможно…
Знают <…> про охранную стражу, переодетых полицейских, будто бы следящих всюду за государем. Каково, говорят, терпеть это царю; а нам кто порука, что в наемной страже этой, набранной, чай, из тех же шпионов, уже сейчас нет нового убийцы, подкупленного или подосланного главными злодеями (здесь и далее выделено автором. — В. Д.)? Пропагандисты, ходебщики в народ, по-крестьянски — смутьяны, шатаясь меж народа, который послабей, меж фабричного, например, хвастают в доказательство своего всемогущества и вездесущности, будто бы в самом дворце раскидывали прокламации, которыми запрещали и запретили государю христосоваться. Народ, и уж не который послабей, верит и тревожится: каково же, стало, не далеки изменники-то от государя, от наследника…
И тем пуще тревожится народ, что все эти смутьяны, видимо (говорит он), наводные: толкуют они пустое; только бы тебе ни по что и себе ни на что с толку сбить; а ведь первой своей же головой в петлю лезут; из-за чего же это, за деньги, стало и за немалые, чай; своя-то голова кому дешева; кто же их накупает; кому это они так надобны и на что? Что ж они толкуют и как им отвечают? С будущего года, <…> сказывают, все поровняемся (говорит плохой столяришка пьяница хорошему столяру здешнему голове). — Стало, все поделят (спрашивает голова); у меня возьмут половину палисандра и тебе дадут. — Стало, так. — Ладно; я сделаю пару столов, свезу в Москву, мне дадут 40, а то и 45 рублей; ты сделаешь: только перегадишь материал; отвезешь; тебе что дадут — в шею. Как же это ты уровняешь, чтобы 40 рублей и в шею вышло равно?
Тоже со слов самого ответившего, явно не выдуманных: пристал ко мне из этаких, толкует как обыкновенно: все изровняются. «Как так?» — А просто, возьмете по ножу да сходите к барину; будет, что ноне его, завтра твое. — А пос­лезавтра чье? Уж коль я, не вор, не разбойник, ножом добуду; как же ты-то, лбище некрестимое, от меня чтоб ножом же себе не передобыл».
Александр II с сыновьями.  Фотография 1865 годаСмутьянов, как ходебщиков в народ, так и оседлых, гораздо более, чем сколько ежели бы и хотела, может уследить полиция. Народ знает их всех. Почему так? Во-первых, потому, что они народу проповедуют, а от полиции таятся. Во-вторых, потому, что мужик <…> весьма неравнодушен к беде этой; полиция же… В-третьих, потому, что у мужика, кроме ушей да глаз в толковой голове, есть еще и нюх; у полиции же… А, наконец, и то сказать: факты смутьянства до того иног­да мелки и притоманны (интимны), что и желать-то вмешательства полиции еще и туда — сохрани Бог: последнего жития честным людям не стало бы. Но каково ни мелки, а все-таки это факты, которые к крупным фактам относятся, как миллионы капель дождя к ушату разом выплеснутой воды. С чего грязи больше и промоины глубже, это узнать опытом — избави Бог Землю русскую.
Спросите у мужика, что же вы их, по крайней мере, самых-то назойливых, не хватаете да к становому не таскаете? — Пробовали, батюшка. — И затем ряд анекдотов, будто бы подлинных, но, кажется, всегда только слышанных: как становой или исправник на мужиков за это кричал, смутьянов не принимал или же вскоре выпускал (может быть, именно по мелочности фактов); как мужики стали их сдавать начальству не иначе как под расписку в получении; и как оное же начальство эти расписки мужикам отсолило при первом сборе податей или при ином случае. Натяжка, положим, напрасное произвольное сопоставление, но крестьяне-то уверены, что оно так, что бунтарь за ходьбу в народ получает от 2000 р. в год; как же ему, и подавно тем, кто ему таково платить может, не откупиться от начальства, которое особливо на крупную взятку падко. Рассказываются в доказательство и московские легенды, но — замечательно — без обычных легендарных несообразностей в обстановке и подробностях: действующие лица перечисляются по именам и чинам. Верны или нет рассказы, дело не в том, а в том, что они вероподобны и донельзя иног­да возмутительны.
А тут еще и газеты по всем лавочкам, трактирам, передним, по селам, как и по городам; всякий лакей, писарь, дьячок, солдат, извозчик, подводчик, да что и перечислять, кто и где нынче не читает или не слышит: и с каким триумфом Веру Засулич оправдали и вывезли, и как Сашку инженера выпустили (в банк, мол, ловко подкопался, ступай же мину под царя подкапывать), и как чуть [ли] не при каждом суде все самых-то злодеев <…> то и дело нет да нет, и был взят, да упустили. И верь же народ, что все это спроста творится, все одной дуростью начальства. Но русский народ сам поголовно умница и не ротозей — в дурость мало верит и признать ее за атрибут начальства все еще упрямится; у него ей кличка: измена, у мужика, как и у солдата.
А тут еще и братство-то этих шаек смутьянских какое: недоросли да мазурики, и на каждого мирянина, тоже таковского, по три жидовина… бескорыстные.
Как же тут народу не задумываться, как не вглядываться в эти неслыханные на Руси дела. И он загадывается, и он додумался вот уже до чего; вот что отвечают на вопрос: кому они надобны? — Большое у них плавание, да не свое, а от больших кораблей; до этих бы добраться, те-то их косные лодочки сами бы потонули. <…>
Так вот кому; на что? Чтобы царя замаять да и схватить с него себе власть (конституцию). Или же, упаси Господи, и того хуже, чтобы извести прямой корень царский и при том же порядке регентствовать, в случае же другого диктаторст­вовать.
Право, нужно бы хоть в этих-то ужасных подозрениях разубедить, поуспокоить народ. Но каким способом? Циркуляром господина министра внутренних дел? Конечно, нет; и ничем печатным. Все обыкновенные, а уж подавно всякие чрезвычайные казенные способы тут бы только пуще запутали. Тут один способ: Земский собор, на котором вся Земля услышала бы самого царя. Г. Г. Мясоедов. Чтение Положения 19 февраля 1861 года. Холст, масло. 1873 год
Итаку, первый общенародный страх наш: за тех, кто всем нам так искренне дорог в Зимнем и в Аничковом дворце. Второй страх — конституция.
После 2 апреля половодьем незапамятно сильным были мы, воскресенцы, вокруг отрезаны; почта не могла проходить, только богомольцы пробирались к нам в новый Иерусалим на Святую; ими и первые телеграммы, и слухи доносились. Меня стали просить составить от города адрес: не хотим, мол, конституции, головами за царя ляжем. А слухи-де верные: московское дворянство в адресе просит конституции. <…> Через день-два опять слухи: требуют конституции тверские дворяне и малороссийские какие-то; а немцы и поляки — уж не одни дворяне, а все. Пиши адрес. Дождались, однако, газет: газетам верить нельзя, скрывают. Пиши, Бога ради, пока не поздно; наше прочтут, напишут и другие, и все. Я написал. Подчеркиваю, о чем придется сказать.
Государь. Если бы привел Бог в ту минуту (момент покушения. — В. Д.), с какой бы радостью бросился каждый из нас стать грудью между тобой и твоим злодеем. Господь сам спас тебя. Воистину, не пропадает за Ним молитва всенародная. Да внемлет же Он ей впредь и да хранит тебя и твоих вовеки. Не понять молитвы народной о царе тому, в чьем сердце ни Бога, ни царя, ни народа; но, умышляя против тебя, нашего царя-освободителя, и против власти твоей царской, помнить бы всем им, что кто тебе или власти твоей, тот и нам, и всей Свято-Русской земле злодей; что как за тебя, государь, так и за власть твою, самодержца всея Руси, как отцы наши стояли, так и мы стоим и будем стоять: грудью всея Земли.
При чтении перед подписью в Думе все смежные комнаты были полным-полны публики, и все самой пешей. Однако же тут-то и рассуждали — больше чем сами думные: грудью каждый против убийцы; грудью вся Земля, хорошо, а против кого; не лучше ль бы прямо сказать? Ясно ли, что: помнить бы всем им — значит, и которые в царя стреляют, и которые конституции хотят. Не лучше ли тоже прямо бы? — Думные на публику не цыцкали, а всех и вся переслушав, единогласно положили: грудью всея Земли… за власть твою самодержца, ясно и без того слова; и стали, каждый, сперва перекрестясь, подписывать; все (кроме разве двух-трех из двух-трех страниц) безграмотно да каракулями.
Сановные знатоки России считают, кажется, эти адресы дутыми.
После подписи в маленькой группе прение, обращаются ко мне: ведь тогда уж (после принятия конституции. — В. Д.) будет он, государь, присягать. <…> Решил вопрос не я, а старый повар: что присягай царь, что нет, держать-то присягу кому он найдет: у нас этим царям царствующего головы оторвут и шабаш. Головы-то оторвут, но не шабаш. Бунтари того только и ждут. Их цель, конечно, не конституция, а коммуна, говорят они; но ведь в их же программе — в Киеве, помнится, либо в Харькове — на суде читано: бунтари содействуют конституционной партии, которой цель — им средство для дальнейшего бунтарства.
И средство единое, верное; ибо коммуны ли, просто ли смуты ради, чтоб в мутном рыбу ловить, но ближайшая цель их, отчего ж они и зовут себя бунтарями: взбунтовать, поднять народ. Против царя поднять народ невозможно, а против конституции очень легко: только пустить слово, взять с царя запись (так с Шуйского называется у нас конституционная хартия), теперь уже будет он присягать.<…> Кому же и в чем будет присягать государь? — Господам, кому же больше, в том, что уже не его теперь, а их власть…
Ну и довольно. Кто эти господа: студенты, министры, становые, помещики, тут уже не до разборов…
По рассуждению наших европейцев петербургских и прочих, власть царская не ограничена, и все тут. По нашему, народному, не все: она и не ограничима, ибо как власть помазанника Божия, она святыня перед Церковью, а потому и перед людьми, всеми и каждым, и прежде всех перед самим царем. Святыня же неприкосновенна, стало, и неделима. Неделима потому и власть царская между помазанником Божиим и кем бы то ни было, между царем русским и парламентом, хотя бы и самым ничтожным, вроде прусского. Коснуться святыни, ограничить власть свою, сничтожить самодержавие не властен, следовательно, и сам самодержец. Если ж бы все-таки свершилось такое преступление против Бога, народа и царя, то уж, конечно, не самим же царем, а только разве от его имени или же, по крайней мере, не добровольно, а либо с подвоха, либо с принуждения, чьего ни есть злодейского. Как же тут нам, всему народу, не встать за него, царя, не расправиться с его и нашими всея Земли злодеями, не оборвать им головы?
И пусть тут блюстители порядка на газеты ссылаются, на манифест. Газеты и злодеи печатают, и Пугачева манифесты по церквам читали. Да ведь от начальства прислано, от правительства государева. А не это же начальство Сашку инженера отпустило? А Веру Засулич не правительственный суд оправдал да в казенной карете куда-то вывез? <…> И этому-то начальству верить? Какие они слуги царские? Такие же изменники. Вот и страшно нам, как выведут они из терпения и его, наконец, да как кликнет он клич по нас, народу, на всех на них, бездельников; ну и схватили с него присягу, чтобы совсем им вольно было царя и своим, и чужим продавать, казну и дома, и на вой­не воровать, а первым делом землю, да и волю у народа отобрать. С Богом же за царя, православные!

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию