restbet restbet tv restbet giriş restbet restbet güncel restbet giriş restbet restbet giriş restizle betpas betpas giriş pasizle betpas betpas giriş pasizle iskambil oyunları rulet nasıl oynanır blackjack nasıl oynanır cialis fiyatı cialis viagra fiyatları viagra krem

Поиск

Бунин и Яблоновский

Бунин и Яблоновский

Бунин и Яблоновский


Сергей Викторович Яблоновский.  Капбретон. 1942 годВ ноябре 2010 года исполняется 140 лет известному в дореволюционной России журналис­ту, театральному и литературномуИван Алексеевич Бунин.  Париж. 1920 годкритику, поэту и эссеисту Сергею Яблоновскому (Сергею Викторовичу Потресову. 1870-1953) — моему деду. Авторским коллективом к этому событию подготовлен сборник произведений литератора, включающий все грани его творчес­тва. Предлагаем вниманию читателей одну из глав сборника (журнальный вариант), в которой раскрываются непростые отношения, связывавшие в эмиграции деда с И. А. Буниным.
10 ноября 1948 года в эмигрантской парижской газете «Русская мысль» появился памф­лет «Ему, Великому», подписанный псевдонимом «Удостоившийся присутствия». Автором памфлета, в котором высмеивались отмечавшиеся многими современниками непомерная гордыня Бунина и презрительное отношение к коллегам, а главное — ставшее явным его пусть в итоге и мимолетное намерение вернуться в СССР, оказался Сергей Яблоновский. В тот день окончательно прервались отношения двух патриархов эмиграции первой волны. В отечественном литературоведении так называемая «травля» Ивана Бунина русскими писателями в конце 1940-х годов и роль в этом Сергея Яблоновского обсуждались неоднократно — в том духе, что проявивший после войны сочувствие к Советской России Бунин подвергся атаке оголтелой белоэмигрантской своры. Причем литературоведы приводили доводы лишь одной стороны — Бунина, ссылаясь на его письма и свидетелей, которым он доносил свои устные жалобы. Для того чтобы читатель получил возможность сделать собственный вывод о том, как строились отношения Бунина и Яблоновского, и о сути конфликта, мы впервые в России публикуем их переписку, памфлет «Ему, Великому» и другие документальные материалы.

В очерке «Пути и перепутья Сергея Яблоновского» (Московский журнал. 2008. № 11) говорилось о том, как складывалась его судьба на родине, однако о жизни в Париже, где он оказался в конце 1920 года, публикаций до сих пор не существовало.Поздравление от Союза русских литераторов  и журналистов в Париже  С. В. Яблоновскому в связи с 35-летием  его творческой деятельности.  18 мая 1928 года
Начиная с 1921 года Сергей Викторович регулярно печатает фельетоны в парижской эмигрантской газете «Общее дело». Одновременно он занимался преподаванием во французских лицеях и школах русского языка, в том числе в лицее Buffon (1932-1933). Позже в соавторстве с Вл. Бучиком С. Яблоновский выпустил книгу «Pour bien savoir le russe», название которой можно перевести как «Для правильного понимания русских». Берлинская эмигрантская газета «Руль» сообщала, что книга эта, название которой в рецензии переведено как «Россия и Русские», «предназначается, собственно говоря, для французского читателя, уже знакомого с русским языком. Собранные здесь отрывки из произведений крупнейших русских писателей должны помочь окончательно усвоить русский язык и вместе с тем познакомить с природой России, ее верованиями, бытом и характером народа. Эта задача выполнена составителями настолько удачно, отрывки подобраны так тщательно и умело, что книга доставит огромное удовольствие и русскому читателю, возбуждая и в старых, и в молодых сладкое, но далекое, теряющее уже в своей ясности воспоминание. <…> Отрывки взяты не только из сочинений наших великих классиков, но и талантливых современников — Алданова, Бунина, Зайцева, Куприна и др.». Мне удалось точно определить время выхода хрес­томатии в свет: август 1930 года (в одном из писем к автору И. С. Шмелев поздравляет С. В. Яблоновского с ее появлением).
С того же 1921 года Яблоновский состоял членом Парижского комитета Партии народной свободы, выступал с лекциями и докладами в Русской академической группе, Союзе русских литераторов и журналис­тов в Париже, Тургеневском артистическом обществе, Русском народном университете, Русском литературно-артистическом кружке. В 1933 году редактировал в Париже издание Содружества «Восход», с того же года — член Союза деятелей русского искусства, сотрудничал с Московским землячеством, с Юношеским клубом РСХД.
18 мая 1928 года русский Париж отметил 35-летие литературной деятельности С. В. Яблоновского. Юбиляр получил множество поздравительных писем, на торжест­венном собрании выступили Б. К. Зайцев, Е. Н. Рощина-Инсарова, С. П. Мельгунов, М. А. Осоргин, поэты А. П. Ладинский, Ю. В. Мандельштам и другие.
Слева направо:  Ф. А. Степун,  И. И. Бунаков  (Фондаминский),  И. А. Бунин,  И. П. Демидов.  Грасс.  1931 годВ 1920-1930-х годах публикации С. Яблоновского на различные темы регулярно появлялись в русскоязычных периодических изданиях во Франции, Германии, США, Румынии, Китае и других странах, по которым судьба разбросала соотечественников.
Статьи, посвященные жизни русских эмигрантов во Франции, наглядно показывают, как быстро охладела к ним приютившая сторона. Яблоновский с горечью пишет о том, что молодые люди, вывезенные в детстве из России, а в особенности появившиеся на свет в русских семьях во Франции, теряют интерес к культуре предков.
Постепенно тает также надежда на возвращение в Россию.
«Вспоминаются три факта:
В конце, кажется, восемнадцатого года, бежав уже из Москвы на Украину, я, читая пуб­личные лекции, попал в Бахмут, родной город П. И. Новгородцева, профессора, одного из основоположников кадетской партии, выдающегося общественного и политического деятеля и прекрасного человека. Тогда намечалась какая-то интервенция, и Новгородцев сказал мне:
— Помяните мое слово: в первый день Рождества мы встретимся с вами в Москве.
Первый день Рождества — это значило через два или три месяца.
Очень скоро после этой встречи мне пришлось бежать и из Малороссии, в Одессу.
В первый день, как раз в первый день Рождества, подхожу я к одесскому вокзалу и вижу, как по ступенькам его спускается П. И. Новгородцев.
— Павел Иванович! С какой точностью вы определили день, в который мы с вами встретимся!
Грустной улыбкой ответил он на мою грустную шутку и после паузы сказал:
— Да, на первый день Рождества… только не в Москве, а в Одессе.
В африканской пустыне в моем альбоме появилась следующая запись: «Предсказание: в августе нынешнего 1920 года будем ловить
в Днепре язей. Александр Яблоновский. Телль-эль Кебир, 16 июня 1920 г.». А в ноябре того же двадцатого года, приехав в Париж, я беседовал с Ильей Исидоровичем Фондаминским <…> и сказал, что падения большевиков нельзя ожидать раньше, чем через три года.
Фондаминский, смеясь, замахал руками:
— Что вы! Что вы! Самое большее — через полгода.
С тех пор прошло семнадцать лет…».
25 марта 1921 года Яблоновский прочитал свою первую лекцию в Париже — «Русские писатели и русская революция». Позже он множество раз выступал с лекциями о русских писателях, артистах, благотворителях, постоянно призывал помогать немощным, больным, подписывал в связи с этим воззвания «Русским зарубежным людям». Проводы Андрея Белого в Россию.  Слева направо (стоят): Б. К. Зайцев, В. Ф. Ходасевич, М. А. Осоргин, А. В. Бахрах, А. М. Ремизов.  Сидят: Н. Н. Берберова, П. П. Муратов и Андрей Белый. Берлин. 8 сентября 1923 года.
С. Яблоновский с одинаковым энтузиазмом произносил речи на «Дне поминовения» погибших в борьбе с советской властью (1928, 3 ноября), вечерах в честь В. Г. Короленко (1922, 29 января и 18 февраля) и М. Ю. Лермонтова (1940, 28 января), в память В. Ф. Комиссаржевской перед спектаклем в Интимном театре Д. Н. Кировой (1939, 23 марта), на банкетах в честь примы театра «Габима» Ш. Авивит (1924, 9 июля), 25-летия литературной деятельности Б. К. Зайцева (1926, 12 декабря) и В. Ф. Ходасевича (1930, 4 апреля). В Русском народном университете 29 ноября 1922 он сделал доклад об актерах Художественного театра: «Буйные сектанты», а в Очаге друзей русской культуры, в создании которого, к слову, Сергей Викторович принимал активное участие, 12 ноября 1927 года он читал публичную лекцию «Гамлет» — русская пьеса. Гамлетизм — русская трагедия. Теат­ральные и нетеатральные воспоминания по поводу «Гамлета».
В 1931 году русские эмигранты попытались возродить журнал «Сатирикон». М. Г. Корнфельд собрал для этого в Париже группу бывших сатириконцев, к которым примкнули и другие деятели искусства. В выпуске первого номера возрожденного «Сатирикона» (апрель 1931 года) наряду с И. Буниным, Дон-Аминадо (А. Шполянским), Б. Зайцевым, А. Куприным, А. Ремизовым, Сашей Черным принял участие и С. Яблоновский.
В конце 1930-х годов С. Яблоновский подготовил к печати книгу «Карета прошлого». Сохранились отдельные страницы гранок с его правками. В названии использованы слова Сатина из 4-го действия пьесы Максима Горького: « В карете прошлого никуда не уедешь». В книгу вошли воспоминания об ушедшей России — актерах, писателях, художниках, общественных и политических деятелях, меценатах. Тираж печатался в Эстонии буквально накануне ввода советских войск и, по воспоминаниям Яблоновского, был полностью уничтожен.
Примерно в это же время Яблоновский подготовил к изданию сборник стихов, выходу которого помешала начавшаяся Вторая мировая война. К счастью, рукопись сборника сохранилась.
В Париже состоялось примирение С. Яблоновского со своими эстетическими «противниками» по Московскому литературно-художественному кружку:
«С тех пор много воды утекло; В. Ф. Ходасевич из «дерзящего» гимназиста превратился в большого поэта, талантливого литературного критика и одного из самых выдающихся пушкинистов; мы сохранили друг к другу полное уважение. <…>
Бальмонт писал мне:
«Мне радостно приветствовать того,
Кто в младости сказал мне: «поджигатель!» —
и — человек нежной и чистой души — заключил стихи пожеланием оказаться на родине,
«Чтоб видеть красоту Горящих Зданий»…
Это казалось бы тяжкой закоренелостью, если бы не было меняющей весь смысл заключительной строки:
«Горящих Солнцем и огнем Креста».
Оказался я — и об этом теперь мне так радостно думать — другом и М. А. Волошина, с которым у меня была стычка более острая, чем с другими.
Схлынула муть, и никакого «рва» засыпать не пришлось, так как его и не было».
С началом войны поддержка русских эмигрантов французским правительством практически прекратилась, оказалась потеряна возможность хоть каких-то заработков. Каким образом Яблоновскому, страдавшему в те годы множеством болезней старику, удалось пережить это время, остается загадкой. Со свойственным ему юмором он пишет в дневнике, как осуществлялась во Франции социальная помощь беженцам: «Принял меня, как и других, просивших о карте (на получение молока. — В. П.), молодой человек, который по возрасту вряд ли может быть врачом; прием был буквально молниеносный, как мне приходилось наблюдать это однажды в другом госпитале.
— Чем вы больны?
— У меня грудные болезни: астма, эмфизема, хронический процесс и вызываемые ими частые катаральные пневмонии.
Он не дал мне докончить:
— Мы больным легкими карточек не выдаем.
— А чем надо для этого болеть?
— Сердцем.
Я обрадовался и предложил вторую радиограмму. Он взглянул на нее и заявил, что этого недостаточно. Не знаю, нужно ли ему было, чтобы я напился молока только перед самой смертью, и карты я не получил».
Несмотря на тягостные недуги, во время войны у Яблоновского возник роман с Наталией Давыдовой — женщиной моложе его на 27 лет, которой он, начиная с 1943 года, посвящал стихи и на которой в 1945-м в возрасте семидесяти пяти лет женился. Мне не удалось узнать ничего о семье его второй супруги, известно лишь, что мать ее, Лидия Николаевна Давыдова — урожденная Мамич.
«Живем мы, откровенно говоря, скверно,
<…> — писала Тэффи из Парижа В. Н. Му­ромцевой-Бу­ниной 9 января 1945 года. — Но вот на темном фоне яркое событие: Яблоновский женился. К этому событию трудно как-нибудь отнестись. <…> Может быть, Вы за дальностью расстояния лучше все это поймете».

* * *

Наметившийся в послевоенные годы раскол в среде эмиграции был вызван тем, что, воодушевленные победой русского народа во Второй мировой войне, изгнанники стали склоняться к тому, чтобы «простить» большевиков и поверить в «обновление» Советской России. Яблоновский, как и многие, не верил в «перековку» правящей коммунистической верхушки. Когда в Париже с 1945 года на волне просоветских настроений начал выходить еженедельник «Русские новости», в числе сотрудников которого оказался Г. В. Адамович, С. В. Яблоновский, отражая реакцию антибольшевистской части эмиграции, напечатал эпиграмму на публикацию Адамовича «Пишите лучше, пишите чище…»:


Пишите лучше, пишите чище,
Пишите по совести…
И поселился в достойном жилище,
Где насыщают здоровой пищей
И Патриоты и Русские новости.
Так повелося, что «лучшие» нас
Беречь убеждают морали сокровища;
Так было прежде, так есть сейчас,
Так от Адама до Адамовича.

Георгий Викторович Адамович.  Фотография 1920-х годов (ИРЛИ)Тогда же изменились отношения между Сергеем Яблоновским и Иваном Буниным, и после встреч нобелевского лауреата с советским послом и писателями в «Русской Мысли» был опубликован тот самый памфлет под названием «Ему, Великому», в котором Яблоновский в ироничной форме обличал колебания Бунина, напоминая о его прежней непримиримости к власти большевиков. Однако вернемся назад, чтобы по возможности восстановить историю взаимоотношений Бунина и Яблоновского до разрыва.

* * *

Первое упоминание (которое мне удалось обнаружить) об их знакомстве содержится в дневниках С. В. Яблоновского:

«10/I (28/XII)
1920 (1919).

[Вче]ра был на открытии Зейдемановского клуба, [нрзб] предпринимательская штука с маской благотворительности. <…> В такое «заведение» я, конечно, не заглянул бы, но меня заинтересовало то, что на открытии присутствовали как «русскословцы», так и литераторы-москвичи: Бунин, Ал[ексей] Н[иколаевич] Толстой и друг[ие]. И я пошел посмотреть. <…> Я видел за столом Бунина, Толстого и друг[их]. До чего Бунин полон манией величия; до чего он признает исключительно
себя одного, до чего он ненавидит, буквально ненавидит всех других писателей. И как ненавидит: можно, например, оч[ень] многое не любить в Бальмонте, Брюсове, Горьком, но для Бунина они просто круглая бездарность, мошенническим образом сделавшая себе карь­еру. Чехову он не может простить, что тот писал Горькому письма с похвалами; а когда я спросил, не делал ли этого и он, Бунин сказал, что я его этим [нрзб], так как и он хвалил, и одно его письмо кончалось словами: «Что бы ни произошло, я всегда буду любить вас». <…> Оказывается, меня Бунин принимал за армянина и, страшно обрадовавшись моему «происхождению», очень долго говорил со мною о значении породы. Чехова он считает ниже себя именно с этой стороны, но когда я сказал о настоящем духовном аристократизме Чехова, он согласился, но сказал, что это оттого, что мать».
Бунин чрезвычайно гордился своей родословной, подчеркивая, что его мать — из древней княжеской фамилии, а это сближало его с Яблоновским-Потресовым, который в качестве основного литературного псевдонима взял фамилию матери, происходившей из знатного рода польских князей. Вообще надо сказать, в биографиях литераторов немало поразительных совпадений. Оба родились осенью 1870 года: Бунин — 10 октября в Воронеже, Потресов — 15 ноября в Харькове. Отец Бунина — помещик Орловской и Тульской губерний, Потресовы — потомственные дворяне Орловской. Оба начинали литературную деятельность в редакциях южнорусских газет. Перебравшись в начале XX века в Моск­ву, жили в районе Арбата. В январе-феврале 1920 года они покинули Россию: Бунин — на пароходе «Патрас» из Одессы, а Яблоновский — на «Саратове» из Новороссийска. В том же 1920-м оба оказались в Париже, чему в том и другом случае энергично способствовал Алексей Толстой (сохранилось его письмо от 17 июня 1920 г., которое нашло Яблоновского в египетской деревне Тель-эль-Кебир, а Бунин пишет об этом в своих дневниках). Бунин умер 8 ноября 1953 года, а Яблоновский — менее чем через месяц, 6 декабря, причем оба нашли последний приют на русском кладбище в Сен-Женевьев де-Буа.Фрагмент дневника С. В. Яблоновского.  1920 год
Находясь в лагере Тель-эль-Кебир, Сергей Яблоновский получил разрешение на въезд во Францию, однако в результате каких-то бюрократических процедур ситуация осложнилась, и он обращается к Бунину с письмом следующего содержания:

Egypte. Tel-el-Kebir
5/X.[19]20.

Дорогой Иван Алексеевич,
говорит с Вами Сергей Викторович Яблоновский, а Вы ради Бога слушайте внимательно, потому что это не столько письмо, сколько крик почти захлебнувшегося человека.
Живу я с марта в пустыне, в палатке, за колючей проволокой, в условиях, о которых см. статьи Александра Яблоновского в <…> «La Cause Commune». Жену и четверых детей должен был бросить в Ростове без денег и в условиях, при мысли о которых ужасно хочется повеситься.
Написал я отсюда в Париж Алексею Ник[олаевичу] Толстому, прося вызволить меня из пустыни, и получил в ответ гораздо больше, чем ожидал: Толстой сообщил, что мне высланы деньги на дорогу в Париж, что он постарается подыскать мне работу и что его знакомый, Р. А. Кривицкий, хлопочет перед французским министром иностр[анных] дел о разрешении мне въезда во Францию. Затем я получил и деньги, и разрешение; ликовал, готовился к отъезду, но вдруг пришел из Парижа контрордер, отменяющий уже данное разрешение. Это было бы совершенно непонятно, так как ни в моей литературной, ни в политической, ни в какой иной жизни нет для этого данных, если бы не более чем веское предположение, что из Тель-эль-Кебира дали обо мне в Париж дурной отзыв. <…> Я написал гр[афу] Толстому в начале августа, потом в начале сентября, прося выяснить это — но мои письма точно падают в яму — никакого ответа. Писал я и Кривицкому, но с тем же успехом.
Между тем и раньше плохие условия нашей жизни ухудшаются с каждым днем: все лучшее разъехалось, так или иначе устроившись; сейчас многие отсылаются в Крым (завтра едут с «Херсоном»). Все пустеет и пустеет наш камп. Начинаются холодные ночи, скоро наступит период дождей, и жить в палатке для меня, бронхитика и эмфизематика, станет опасно. Физической работы найти я не могу: в ноябре мне 50 лет и у меня больная рука. В зависимости от международного положения и англо-египетских дел положение русских беженцев может сделаться совсем печальным.
Иван Алексеевич, у Вас как у художника яркое воображение. Попробуйте вообразить, до чего я стосковался без книг, без газет, без всех условий культурной жизни. Если бы жил не в полотняном конусе, давно бы разбил себе голову об стену. Ради Бога сделайте для меня, что можно сделать. Если Толстой в Париже, узнайте у него, — что, как и почему. Повторяю, я вою шакалом (которые соревнуются со мною) и, кажется, больше м[еся]ца такой жизни не выдержу.
Жду Вашего ответа, как ждут помощи тонущие на корабле. Верьте, повторяю, что это не слова, что я дошел до точки.
Супруге привет.<…>
P.S. Помните, родной, что паспортная моя фамилия, на к[ото]рую надо брать permis, — Потресов.
Еще раз — выручайте!
Крепко жму руку.
Ваш Сергей Яблоновский

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию