Поиск

Бунин и Яблоновский

Бунин и Яблоновский

Бунин и Яблоновский


Сергей Викторович Яблоновский.  Капбретон. 1942 годВ ноябре 2010 года исполняется 140 лет известному в дореволюционной России журналис­ту, театральному и литературномуИван Алексеевич Бунин.  Париж. 1920 годкритику, поэту и эссеисту Сергею Яблоновскому (Сергею Викторовичу Потресову. 1870-1953) — моему деду. Авторским коллективом к этому событию подготовлен сборник произведений литератора, включающий все грани его творчес­тва. Предлагаем вниманию читателей одну из глав сборника (журнальный вариант), в которой раскрываются непростые отношения, связывавшие в эмиграции деда с И. А. Буниным.
10 ноября 1948 года в эмигрантской парижской газете «Русская мысль» появился памф­лет «Ему, Великому», подписанный псевдонимом «Удостоившийся присутствия». Автором памфлета, в котором высмеивались отмечавшиеся многими современниками непомерная гордыня Бунина и презрительное отношение к коллегам, а главное — ставшее явным его пусть в итоге и мимолетное намерение вернуться в СССР, оказался Сергей Яблоновский. В тот день окончательно прервались отношения двух патриархов эмиграции первой волны. В отечественном литературоведении так называемая «травля» Ивана Бунина русскими писателями в конце 1940-х годов и роль в этом Сергея Яблоновского обсуждались неоднократно — в том духе, что проявивший после войны сочувствие к Советской России Бунин подвергся атаке оголтелой белоэмигрантской своры. Причем литературоведы приводили доводы лишь одной стороны — Бунина, ссылаясь на его письма и свидетелей, которым он доносил свои устные жалобы. Для того чтобы читатель получил возможность сделать собственный вывод о том, как строились отношения Бунина и Яблоновского, и о сути конфликта, мы впервые в России публикуем их переписку, памфлет «Ему, Великому» и другие документальные материалы.

В очерке «Пути и перепутья Сергея Яблоновского» (Московский журнал. 2008. № 11) говорилось о том, как складывалась его судьба на родине, однако о жизни в Париже, где он оказался в конце 1920 года, публикаций до сих пор не существовало.Поздравление от Союза русских литераторов  и журналистов в Париже  С. В. Яблоновскому в связи с 35-летием  его творческой деятельности.  18 мая 1928 года
Начиная с 1921 года Сергей Викторович регулярно печатает фельетоны в парижской эмигрантской газете «Общее дело». Одновременно он занимался преподаванием во французских лицеях и школах русского языка, в том числе в лицее Buffon (1932-1933). Позже в соавторстве с Вл. Бучиком С. Яблоновский выпустил книгу «Pour bien savoir le russe», название которой можно перевести как «Для правильного понимания русских». Берлинская эмигрантская газета «Руль» сообщала, что книга эта, название которой в рецензии переведено как «Россия и Русские», «предназначается, собственно говоря, для французского читателя, уже знакомого с русским языком. Собранные здесь отрывки из произведений крупнейших русских писателей должны помочь окончательно усвоить русский язык и вместе с тем познакомить с природой России, ее верованиями, бытом и характером народа. Эта задача выполнена составителями настолько удачно, отрывки подобраны так тщательно и умело, что книга доставит огромное удовольствие и русскому читателю, возбуждая и в старых, и в молодых сладкое, но далекое, теряющее уже в своей ясности воспоминание. <…> Отрывки взяты не только из сочинений наших великих классиков, но и талантливых современников — Алданова, Бунина, Зайцева, Куприна и др.». Мне удалось точно определить время выхода хрес­томатии в свет: август 1930 года (в одном из писем к автору И. С. Шмелев поздравляет С. В. Яблоновского с ее появлением).
С того же 1921 года Яблоновский состоял членом Парижского комитета Партии народной свободы, выступал с лекциями и докладами в Русской академической группе, Союзе русских литераторов и журналис­тов в Париже, Тургеневском артистическом обществе, Русском народном университете, Русском литературно-артистическом кружке. В 1933 году редактировал в Париже издание Содружества «Восход», с того же года — член Союза деятелей русского искусства, сотрудничал с Московским землячеством, с Юношеским клубом РСХД.
18 мая 1928 года русский Париж отметил 35-летие литературной деятельности С. В. Яблоновского. Юбиляр получил множество поздравительных писем, на торжест­венном собрании выступили Б. К. Зайцев, Е. Н. Рощина-Инсарова, С. П. Мельгунов, М. А. Осоргин, поэты А. П. Ладинский, Ю. В. Мандельштам и другие.
Слева направо:  Ф. А. Степун,  И. И. Бунаков  (Фондаминский),  И. А. Бунин,  И. П. Демидов.  Грасс.  1931 годВ 1920-1930-х годах публикации С. Яблоновского на различные темы регулярно появлялись в русскоязычных периодических изданиях во Франции, Германии, США, Румынии, Китае и других странах, по которым судьба разбросала соотечественников.
Статьи, посвященные жизни русских эмигрантов во Франции, наглядно показывают, как быстро охладела к ним приютившая сторона. Яблоновский с горечью пишет о том, что молодые люди, вывезенные в детстве из России, а в особенности появившиеся на свет в русских семьях во Франции, теряют интерес к культуре предков.
Постепенно тает также надежда на возвращение в Россию.
«Вспоминаются три факта:
В конце, кажется, восемнадцатого года, бежав уже из Москвы на Украину, я, читая пуб­личные лекции, попал в Бахмут, родной город П. И. Новгородцева, профессора, одного из основоположников кадетской партии, выдающегося общественного и политического деятеля и прекрасного человека. Тогда намечалась какая-то интервенция, и Новгородцев сказал мне:
— Помяните мое слово: в первый день Рождества мы встретимся с вами в Москве.
Первый день Рождества — это значило через два или три месяца.
Очень скоро после этой встречи мне пришлось бежать и из Малороссии, в Одессу.
В первый день, как раз в первый день Рождества, подхожу я к одесскому вокзалу и вижу, как по ступенькам его спускается П. И. Новгородцев.
— Павел Иванович! С какой точностью вы определили день, в который мы с вами встретимся!
Грустной улыбкой ответил он на мою грустную шутку и после паузы сказал:
— Да, на первый день Рождества… только не в Москве, а в Одессе.
В африканской пустыне в моем альбоме появилась следующая запись: «Предсказание: в августе нынешнего 1920 года будем ловить
в Днепре язей. Александр Яблоновский. Телль-эль Кебир, 16 июня 1920 г.». А в ноябре того же двадцатого года, приехав в Париж, я беседовал с Ильей Исидоровичем Фондаминским <…> и сказал, что падения большевиков нельзя ожидать раньше, чем через три года.
Фондаминский, смеясь, замахал руками:
— Что вы! Что вы! Самое большее — через полгода.
С тех пор прошло семнадцать лет…».
25 марта 1921 года Яблоновский прочитал свою первую лекцию в Париже — «Русские писатели и русская революция». Позже он множество раз выступал с лекциями о русских писателях, артистах, благотворителях, постоянно призывал помогать немощным, больным, подписывал в связи с этим воззвания «Русским зарубежным людям». Проводы Андрея Белого в Россию.  Слева направо (стоят): Б. К. Зайцев, В. Ф. Ходасевич, М. А. Осоргин, А. В. Бахрах, А. М. Ремизов.  Сидят: Н. Н. Берберова, П. П. Муратов и Андрей Белый. Берлин. 8 сентября 1923 года.
С. Яблоновский с одинаковым энтузиазмом произносил речи на «Дне поминовения» погибших в борьбе с советской властью (1928, 3 ноября), вечерах в честь В. Г. Короленко (1922, 29 января и 18 февраля) и М. Ю. Лермонтова (1940, 28 января), в память В. Ф. Комиссаржевской перед спектаклем в Интимном театре Д. Н. Кировой (1939, 23 марта), на банкетах в честь примы театра «Габима» Ш. Авивит (1924, 9 июля), 25-летия литературной деятельности Б. К. Зайцева (1926, 12 декабря) и В. Ф. Ходасевича (1930, 4 апреля). В Русском народном университете 29 ноября 1922 он сделал доклад об актерах Художественного театра: «Буйные сектанты», а в Очаге друзей русской культуры, в создании которого, к слову, Сергей Викторович принимал активное участие, 12 ноября 1927 года он читал публичную лекцию «Гамлет» — русская пьеса. Гамлетизм — русская трагедия. Теат­ральные и нетеатральные воспоминания по поводу «Гамлета».
В 1931 году русские эмигранты попытались возродить журнал «Сатирикон». М. Г. Корнфельд собрал для этого в Париже группу бывших сатириконцев, к которым примкнули и другие деятели искусства. В выпуске первого номера возрожденного «Сатирикона» (апрель 1931 года) наряду с И. Буниным, Дон-Аминадо (А. Шполянским), Б. Зайцевым, А. Куприным, А. Ремизовым, Сашей Черным принял участие и С. Яблоновский.
В конце 1930-х годов С. Яблоновский подготовил к печати книгу «Карета прошлого». Сохранились отдельные страницы гранок с его правками. В названии использованы слова Сатина из 4-го действия пьесы Максима Горького: « В карете прошлого никуда не уедешь». В книгу вошли воспоминания об ушедшей России — актерах, писателях, художниках, общественных и политических деятелях, меценатах. Тираж печатался в Эстонии буквально накануне ввода советских войск и, по воспоминаниям Яблоновского, был полностью уничтожен.
Примерно в это же время Яблоновский подготовил к изданию сборник стихов, выходу которого помешала начавшаяся Вторая мировая война. К счастью, рукопись сборника сохранилась.
В Париже состоялось примирение С. Яблоновского со своими эстетическими «противниками» по Московскому литературно-художественному кружку:
«С тех пор много воды утекло; В. Ф. Ходасевич из «дерзящего» гимназиста превратился в большого поэта, талантливого литературного критика и одного из самых выдающихся пушкинистов; мы сохранили друг к другу полное уважение. <…>
Бальмонт писал мне:
«Мне радостно приветствовать того,
Кто в младости сказал мне: «поджигатель!» —
и — человек нежной и чистой души — заключил стихи пожеланием оказаться на родине,
«Чтоб видеть красоту Горящих Зданий»…
Это казалось бы тяжкой закоренелостью, если бы не было меняющей весь смысл заключительной строки:
«Горящих Солнцем и огнем Креста».
Оказался я — и об этом теперь мне так радостно думать — другом и М. А. Волошина, с которым у меня была стычка более острая, чем с другими.
Схлынула муть, и никакого «рва» засыпать не пришлось, так как его и не было».
С началом войны поддержка русских эмигрантов французским правительством практически прекратилась, оказалась потеряна возможность хоть каких-то заработков. Каким образом Яблоновскому, страдавшему в те годы множеством болезней старику, удалось пережить это время, остается загадкой. Со свойственным ему юмором он пишет в дневнике, как осуществлялась во Франции социальная помощь беженцам: «Принял меня, как и других, просивших о карте (на получение молока. — В. П.), молодой человек, который по возрасту вряд ли может быть врачом; прием был буквально молниеносный, как мне приходилось наблюдать это однажды в другом госпитале.
— Чем вы больны?
— У меня грудные болезни: астма, эмфизема, хронический процесс и вызываемые ими частые катаральные пневмонии.
Он не дал мне докончить:
— Мы больным легкими карточек не выдаем.
— А чем надо для этого болеть?
— Сердцем.
Я обрадовался и предложил вторую радиограмму. Он взглянул на нее и заявил, что этого недостаточно. Не знаю, нужно ли ему было, чтобы я напился молока только перед самой смертью, и карты я не получил».
Несмотря на тягостные недуги, во время войны у Яблоновского возник роман с Наталией Давыдовой — женщиной моложе его на 27 лет, которой он, начиная с 1943 года, посвящал стихи и на которой в 1945-м в возрасте семидесяти пяти лет женился. Мне не удалось узнать ничего о семье его второй супруги, известно лишь, что мать ее, Лидия Николаевна Давыдова — урожденная Мамич.
«Живем мы, откровенно говоря, скверно,
<…> — писала Тэффи из Парижа В. Н. Му­ромцевой-Бу­ниной 9 января 1945 года. — Но вот на темном фоне яркое событие: Яблоновский женился. К этому событию трудно как-нибудь отнестись. <…> Может быть, Вы за дальностью расстояния лучше все это поймете».

* * *

Наметившийся в послевоенные годы раскол в среде эмиграции был вызван тем, что, воодушевленные победой русского народа во Второй мировой войне, изгнанники стали склоняться к тому, чтобы «простить» большевиков и поверить в «обновление» Советской России. Яблоновский, как и многие, не верил в «перековку» правящей коммунистической верхушки. Когда в Париже с 1945 года на волне просоветских настроений начал выходить еженедельник «Русские новости», в числе сотрудников которого оказался Г. В. Адамович, С. В. Яблоновский, отражая реакцию антибольшевистской части эмиграции, напечатал эпиграмму на публикацию Адамовича «Пишите лучше, пишите чище…»:


Пишите лучше, пишите чище,
Пишите по совести…
И поселился в достойном жилище,
Где насыщают здоровой пищей
И Патриоты и Русские новости.
Так повелося, что «лучшие» нас
Беречь убеждают морали сокровища;
Так было прежде, так есть сейчас,
Так от Адама до Адамовича.

Георгий Викторович Адамович.  Фотография 1920-х годов (ИРЛИ)Тогда же изменились отношения между Сергеем Яблоновским и Иваном Буниным, и после встреч нобелевского лауреата с советским послом и писателями в «Русской Мысли» был опубликован тот самый памфлет под названием «Ему, Великому», в котором Яблоновский в ироничной форме обличал колебания Бунина, напоминая о его прежней непримиримости к власти большевиков. Однако вернемся назад, чтобы по возможности восстановить историю взаимоотношений Бунина и Яблоновского до разрыва.

* * *

Первое упоминание (которое мне удалось обнаружить) об их знакомстве содержится в дневниках С. В. Яблоновского:

«10/I (28/XII)
1920 (1919).

[Вче]ра был на открытии Зейдемановского клуба, [нрзб] предпринимательская штука с маской благотворительности. <…> В такое «заведение» я, конечно, не заглянул бы, но меня заинтересовало то, что на открытии присутствовали как «русскословцы», так и литераторы-москвичи: Бунин, Ал[ексей] Н[иколаевич] Толстой и друг[ие]. И я пошел посмотреть. <…> Я видел за столом Бунина, Толстого и друг[их]. До чего Бунин полон манией величия; до чего он признает исключительно
себя одного, до чего он ненавидит, буквально ненавидит всех других писателей. И как ненавидит: можно, например, оч[ень] многое не любить в Бальмонте, Брюсове, Горьком, но для Бунина они просто круглая бездарность, мошенническим образом сделавшая себе карь­еру. Чехову он не может простить, что тот писал Горькому письма с похвалами; а когда я спросил, не делал ли этого и он, Бунин сказал, что я его этим [нрзб], так как и он хвалил, и одно его письмо кончалось словами: «Что бы ни произошло, я всегда буду любить вас». <…> Оказывается, меня Бунин принимал за армянина и, страшно обрадовавшись моему «происхождению», очень долго говорил со мною о значении породы. Чехова он считает ниже себя именно с этой стороны, но когда я сказал о настоящем духовном аристократизме Чехова, он согласился, но сказал, что это оттого, что мать».
Бунин чрезвычайно гордился своей родословной, подчеркивая, что его мать — из древней княжеской фамилии, а это сближало его с Яблоновским-Потресовым, который в качестве основного литературного псевдонима взял фамилию матери, происходившей из знатного рода польских князей. Вообще надо сказать, в биографиях литераторов немало поразительных совпадений. Оба родились осенью 1870 года: Бунин — 10 октября в Воронеже, Потресов — 15 ноября в Харькове. Отец Бунина — помещик Орловской и Тульской губерний, Потресовы — потомственные дворяне Орловской. Оба начинали литературную деятельность в редакциях южнорусских газет. Перебравшись в начале XX века в Моск­ву, жили в районе Арбата. В январе-феврале 1920 года они покинули Россию: Бунин — на пароходе «Патрас» из Одессы, а Яблоновский — на «Саратове» из Новороссийска. В том же 1920-м оба оказались в Париже, чему в том и другом случае энергично способствовал Алексей Толстой (сохранилось его письмо от 17 июня 1920 г., которое нашло Яблоновского в египетской деревне Тель-эль-Кебир, а Бунин пишет об этом в своих дневниках). Бунин умер 8 ноября 1953 года, а Яблоновский — менее чем через месяц, 6 декабря, причем оба нашли последний приют на русском кладбище в Сен-Женевьев де-Буа.Фрагмент дневника С. В. Яблоновского.  1920 год
Находясь в лагере Тель-эль-Кебир, Сергей Яблоновский получил разрешение на въезд во Францию, однако в результате каких-то бюрократических процедур ситуация осложнилась, и он обращается к Бунину с письмом следующего содержания:

Egypte. Tel-el-Kebir
5/X.[19]20.

Дорогой Иван Алексеевич,
говорит с Вами Сергей Викторович Яблоновский, а Вы ради Бога слушайте внимательно, потому что это не столько письмо, сколько крик почти захлебнувшегося человека.
Живу я с марта в пустыне, в палатке, за колючей проволокой, в условиях, о которых см. статьи Александра Яблоновского в <…> «La Cause Commune». Жену и четверых детей должен был бросить в Ростове без денег и в условиях, при мысли о которых ужасно хочется повеситься.
Написал я отсюда в Париж Алексею Ник[олаевичу] Толстому, прося вызволить меня из пустыни, и получил в ответ гораздо больше, чем ожидал: Толстой сообщил, что мне высланы деньги на дорогу в Париж, что он постарается подыскать мне работу и что его знакомый, Р. А. Кривицкий, хлопочет перед французским министром иностр[анных] дел о разрешении мне въезда во Францию. Затем я получил и деньги, и разрешение; ликовал, готовился к отъезду, но вдруг пришел из Парижа контрордер, отменяющий уже данное разрешение. Это было бы совершенно непонятно, так как ни в моей литературной, ни в политической, ни в какой иной жизни нет для этого данных, если бы не более чем веское предположение, что из Тель-эль-Кебира дали обо мне в Париж дурной отзыв. <…> Я написал гр[афу] Толстому в начале августа, потом в начале сентября, прося выяснить это — но мои письма точно падают в яму — никакого ответа. Писал я и Кривицкому, но с тем же успехом.
Между тем и раньше плохие условия нашей жизни ухудшаются с каждым днем: все лучшее разъехалось, так или иначе устроившись; сейчас многие отсылаются в Крым (завтра едут с «Херсоном»). Все пустеет и пустеет наш камп. Начинаются холодные ночи, скоро наступит период дождей, и жить в палатке для меня, бронхитика и эмфизематика, станет опасно. Физической работы найти я не могу: в ноябре мне 50 лет и у меня больная рука. В зависимости от международного положения и англо-египетских дел положение русских беженцев может сделаться совсем печальным.
Иван Алексеевич, у Вас как у художника яркое воображение. Попробуйте вообразить, до чего я стосковался без книг, без газет, без всех условий культурной жизни. Если бы жил не в полотняном конусе, давно бы разбил себе голову об стену. Ради Бога сделайте для меня, что можно сделать. Если Толстой в Париже, узнайте у него, — что, как и почему. Повторяю, я вою шакалом (которые соревнуются со мною) и, кажется, больше м[еся]ца такой жизни не выдержу.
Жду Вашего ответа, как ждут помощи тонущие на корабле. Верьте, повторяю, что это не слова, что я дошел до точки.
Супруге привет.<…>
P.S. Помните, родной, что паспортная моя фамилия, на к[ото]рую надо брать permis, — Потресов.
Еще раз — выручайте!
Крепко жму руку.
Ваш Сергей Яблоновский

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию