Поиск

Лапутяне красного Петрограда

Лапутяне  красного Петрограда

Лапутяне красного Петрограда


«Мир ловил меня, но не поймал», — просил написать на своем могильном камне Григорий Сковорода. Большевистская власть упустила НиколаяМ. В. Добужинский. Из жизни Петрограда 1920 года.  Бумага, смешанная техника. 1920 годЭнгельгардта, хотя причин для того, чтобы «поймать» его, было предостаточно. Убежденный монархист, в 1897-1904 годах — активный сотрудник «реакционного» «Нового времени», получивший за это прозвище «современного Булгарина», один из основателей и член совета наиправейшего «Русского Собрания», то есть «черносотенец» — он вел в советское время тихую и достаточно спокойную, хотя и полунищенскую жизнь. Осенью 1920 года Энгельгардта, правда, арестовала ВЧК, но когда на допросе выяснилось, что он — сын публициста-народника А. Н. Энгельгардта, чьей книгой «Из деревни. 12 писем. 1872-1882» (последнее переиздание — М., 1987) при работе над «Развитием капитализма в России» пользовался Ленин, отзывавшийся об авторе весьма одобрительно, Николая Александровича отпустили и в дальнейшем не тревожили. Не желая, впрочем, чтобы его путали с однофамильцами, среди которых были такие крупные деятели белогвардейского движения, как барон Борис Александрович Энгельгардт, он стал с тех пор подписывать свои произведения «Николай Энгельгардт из Батищева». Напечатать что-нибудь под таким титулом автору, впрочем, не удалось. Всего несколько представлений выдержала в 1917 году на сцене Передвижного театра П. П. Гайдебурова основанная на древнем китайском предании пьеса «Любительница голубой мечты задумчивости»; в столе остались две пьесы — «шутотрагедия» «Акелдама — Поле крови, или Действо в Ропше» (1926) о последних днях несчастного Петра III3 и «Наша барка» (1934) — о другом цареубийстве, на Екатерининском канале 1 марта 1881 года. Пока для себя и потомков, без каких-либо издательских перспектив, писались объемистые воспоминания4. Нищенское существование обеспечивалось с 1931 года нищенской же пенсией, пока не оборвалось смертью в первую блокадную зиму 1942 года в Ленинграде.
Среди множества экспериментов «кремлевских мечтателей» первых послереволю­ционных лет были сейчас практически забытые, но весьма любопытные проекты. Один из них — существовавший несколько лет в Петрограде Институт Живого Слова. Об этом учебном заведении, новаторском для того времени, где преподавала «элита» тогдашнего театрально-литературного мира, написано не слишком много и в основном иностранными исследователями5. «Пять дней в неделю, со вторника по субботу, по вечерам устраивались бесплатные лекции; воскресенье и понедельник были, наоборот, отведены организации учебного процесса. В 1918/19 академическом году преподаваемые предметы делились на пять больших групп: философия, теория звука, теория языка, история языка и искусство языка. К этим предметам добавлялись иностранные языки (английский, французский, немецкий и итальянский) и, дабы пойти навстречу слабо подготовленным студентам, общие дисцип­лины: история, алгебра, геометрия и физика. Курсы, предлагаемые в семестре специализации, по сути своей были сходны с курсами общего семестра, с добавлением специальных предметов для подготовки преподавателей литературы, ораторов, актеров и певцов» (Р. Вассена).
В круг организаторов Института Живого Слова Н. А. Энгельгардта ввел Н. С. Гумилев, который после развода с А. Ахматовой женился на его дочери Анне. Энгельгардт работал в Институте четыре года и восемь месяцев — до 1 июля 1923 года. Он преподавал историю русской прозы. Предлагаем читателям отрывок из его воспоминаний «Эпизоды моей жизни» об этом уникальном (в мире не было, да и до сих пор не создано ничего подобного) учебном заведении, лишь краткий миг по историческим меркам просуществовавшем на петроградском научном небосклоне.

Анатолий Васильевич  ЛуначарскийВесною 1918 года в Теат­ральном Отделе Наркомпро­са поднят был вопрос об орга­низации «Курсов Художест­венного Слова». Анатолий Васильевич Луначарский за­интересовался этим проектом. Двигали дело профессор Н. Е. Румянцев и актер Александринского театра В. Н. Гернгросс-Всеволодский. Последний, получив полномочия Теат­рального отдела, составил организационную группу из подходящих лиц и 18 октября в своей квартире на Офицерской устроил первое заседание, на котором присутствовал и Луначарский. Николаю Степановичу Гумилеву было поручено читать курс поэзии и истории поэзии. Возник естественный вопрос: кто будет читать о прозе? Гумилев предложил меня. Все молчали и устремили взоры свои на Луначарского.
«Я против Энгельгардта ничего не имею, — сказал Анатолий Васильевич, — я всегда с удовольствием читаю его горячие, искренние статьи. Хорошо знаю и его «Историю русской литературы XIX века».
На следующее же заседание я был приглашен Гернгроссом. Обсуждался план курсов. Но нарком просвещения уже не присутствовал. Разошлись мы часа в два. Петербург был погружен во тьму и гробовое молчание. В улицах никого; жуткая пустыня вокруг. <…>
Я упомянул о разбое. Прелестный человек, Михаил Валерианович Богданов-Бе­резовский, читавший у нас курс «Психофизиологии и ана­томии органов слуха и речи», был убит ударом ножа и ограб­лен (часы, кошелек и шуба) на Надеждинской улице в 9 часов вечера.
Итак, ночью с Офицерской идти пустыми кварталами до Невского было жутковато. А между тем заведующий домом, где мы собирались у Всеволодского-Гернгросса, донес в комендатуру, что по ночам происходят неразрешенные заседания некой «группы»… И на третье заседание из комендатуры явился агент и потребовал объяснений. Всеволодский показал ему под протоколом подпись наркома Луначарского и объяснил, в чем дело. Он удалился. Тогда в нашей притихшей среде раздались громкие протесты негодования и возмущения. Особенно кипятился милейший Иван Иванович Чекрыгин, брат знаменитого балетмейстера и сам танцевальных дел мастер.Афиша о приеме в Институт Живого Слова
Возник вопрос, как назвать новое учено-учебное учреждение. Крестили его и так, и сяк и наконец назвали — Институт Живого Слова. Председателем Совета института избран был «прямой», «равной», «закрытой» баллотировкой Всеволодский-Гернгросс. Притворно или искренно он был поражен, по­краснел, разволновался: «Как? Я?!.. Конечно… Я и поль­щен, и взволнован, но…». Видимо, он в самом деле не ожидал, что ему на плечи взвалят такую обузу. Кажется, вся шумиха с Институтом была только подъемной машиной к каким-то иным честолюбивым его видам.
Потом он говорил, что когда его спрашивали, чем он заведует? «Институт… Живого… Слова»… — «Как? Чего — живого?» — «Слова…» — «Мне послышалось живорыбного садка… Живое… гм… гм… слово… За живое берет…».
Но русский человек не живет без «глума».
Открытие Института состоялось 15 ноября 1918 г.,
а 20 нояб­ря началось чтение лекций. На открытии в рос­кошной зале дворца вел. кн. Владимира Алек­санд­ровича, где была цела еще вся обстановка, говорились, как водится, речи. Начал Гернгросс и объявил, что в жизнь вступает новое уче­ное и учебное учреждение, имеющее своею целью культуру живого слова. «Всем известно, — продолжал он, — что до 1864 года у нас громко разговаривать могло только небольшое сословие актеров. С открытием гласного суда получила возможность громко разговаривать еще небольшая группа — адвокатов. С 1905 г. с открытием Государственной Думы появились даже курсы ораторского искусства. Наконец революция распахнула двери для разговора. Говорить должны массы… И вот — заведение!».
Вторым говорил в качест­ве профессора классической филологии Петоградского университета и «одного из привратников античного мира» Фаддей Францевич Зелинский и, начав со времен Гистаспа Дария, утверждал, что история связала между собою эти два понятия — античный мир и живое слово. Пророки Израиля тоже говорили живым словом, но они говорили именем Всевышнего и в уроках красноречия не нуждались. Напротив, Эллада являет такие образцы живого слова, которые признаны непрев­зойденными, и т. д. и т. д. Долго еще говорил профессор. Луначарский говорил втрое дольше. Говорил хорошо. Но виден был старый интеллигент, журналист без истинного революционного и партийного закала. Социалист, конечно, но такими социалистами были все.
Н. С. Гумилев с участниками кружка «Звучащая раковина».  Внутри зала стоят (слева направо):  Даниил Горфинкель, Анатолий Столяров, Петр Волков, Никаноров.  Сидят слева: Александра Федорова, Томас Рагинский-Карейво,  Ф. Наппельбаум, И. Наппельбаум.  Рядом сидят: В. Миллер, Н. Сурина, Вера Лурье,  Константин Вагинов.  В центре — Н. Гумилев.  Рядом с ним на полу сидят Г. Иванов и И. Одоевцева Петроград. Дом искусств.  Фотография 1921 года«Раз мы социалисты, —
восклицал Анатолий Васильевич, — и раз мы идем к осуществлению великого социалистического идеала, мы не должны забывать, что основой этого идеала и тем, что дает ему сущность одухотворенную, является забота об индивидууме… Социалистический строй должен заботиться о том, чтобы выпрямлять разного рода искалечения, которыми страдает огромное большинство, даже все люди, у которых, как говорится, «прилепе язык к гортани», благодаря ненормальному строю, в котором раньше жило человечество. Нужно вернуть человеку его живое слово…» и т. д. и т. д. Слышно было сотрудника «Русского богатства», пахло Михайловским… «Меня ждут на огромном митинге», — заторопился вдруг нарком, проговорив битый час, и распрощался. Началось концертное отделение.
На открытии произошел маленький инцидент с «буше». Наши дамы из канцелярии и делопроизводства — Каменева Людмила Александровна (баронесса Врангель), Мезенцева и другие сервировали чай и к нему сладкие «буше». Когда они потом подали счет на эти «буше», бухгалтер отказался его принять, не имея соответствующего титула и кредита. Дамы к Всеволодскому. Тот сделал наивные глаза и сказал, что полагал — мол, они сами от себя угощают этими «буше». Долго шла эта похмельная перепалка после торжества. Наконец, куда-то отнесли расход на «буше».
А голодок все крепчал и крепчал…
Лекции мы читали сначала в аудиториях Тенишевского училища на Моховой.
Что такое был наш Институт? Вершина холма среди бушующего половодья революции, на котором жалась кучка интеллигентов. И сам Луначарский, конечно, не чувствовал себя прочным. Молодежь обоего пола наполняла наши аудитории. Барышни, молодые люди. Но и они спасались от наводнения и… голода. Пайки, субсидии их привлекали не меньше, чем «живое слово». А состав преподавателей был блестящий. К. А. Эрберг читал «философию творчества», говорил о статике и динамике бытия, об отношении иннормизма к принципу свободы, говорил о ступенях бытия… То есть хотел говорить, а что успел сказать — не знаю, но не думаю, чтобы много, так велика [была] объявленная им программа.
Курс введения в эстетику читал А. В. Луначарский и, умный человек, подал программку в десять строчек. Программищу на 21 лекцию по истории эстетических учений закатил А. З. Штейнберг. А. Ф. Кони читал лекции по этике общежития. В программе его было восемь этик: этика воспитания, судебная (старого режима с присяжными заседателями), врачебная, экономическая (нравственные начала финансовой деятельности государства), этика общественного порядка (попустительство пьянству, ложный и лживый патриотизм, власть в руках безответственных лиц), этика литературная (свобода слова и злоупотреб­ление ею, клевета в печати), этика в искусстве и… восьмая этика — этика личного поведения… Когда-то эти лекции привлекали, восхищали, Кони рукоплескали, но уже от времени и подер­жанности старые бумажки, которые вынимал Анатолий Федорович, истрепались, изветшали… Уже не было той жизни, которой отвечали эти этики. Рушилось все за монархией, и церковь, и классы, Преподаватель Института  Живого Слова Анатолий  Исаакович КанкаровичиАнатолий Федорович  Кони.  Фотография 1900 годасобственность, и семья, все старое рушилось, а что созидалось, не было еще видно. И, наконец, если восемь этик, то нет никакой этики. И не этика строит жизнь, а жизнь строит этику, а потому те новые «господа жизни», которые имели в руках власть и жали серпом не щадя и разрушали молотом, не жалея… Гений разрушения есть гений созидания! Кроме этики, А. Ф. Кони читал еще курс такой: «Живое слово и приемы обращения с ним в различ­ных областях». Всеволодский-Гернгросс читал акустику и… музыку речи. С ним состязался А. И. Канкарович, который читал музыку как элемент живого слова и музыку как науку, которую всю писал на дос­ке мелом, без всяких звуков (сольфеджио, доминант септ-аккорд и т. д.); Л. В. Щерба читал фонетические методы, общее введение в теорию живого слова; Л. П. Якубинский — семантику. Оба погружали юных слушателей в глубины и таинства утонченнейшей филологии. Приведу полностью программы Н. С. Гумилева.
Вот его курс лекций по теории поэзии.
I. Четыре момента в поэтическом произведении: 1) эйдолология, 2) композиция, 3) стилистика, 4) ритмика; их взаимодействие, границы исследования.
II. Эйдолология: 1) творец и творимое, 2) аполлонизм и дионисианство, 3) закон троичности и четверичнос­ти, 4) четыре темперамента и двенадцать богов каждой религии, 5) разделение поэзии по числу лиц предложения, 6) время и пространство и борьба с ними, 7) возможность поэтической машины, <…> которая бы делала стихи! Точнее: стиходелательной машины. <…>
III. Композиция: 1) фигурное соединение тем, 2) закон шестеричности в эпосе, 3) закон пятеричности в драме, 4) строфика европейская и восточная, 5) движение во времени, в пространстве, в плоскости четвертого измерения и в двух измерениях. <…>
Эпос в… четвертом измерении! Символизм это или акмеизм? Ведь Николай Степанович был главой особой школы «акмеистов».
IV. Стилистика: 1) четыре основные типа метафор, 2) четыре школы — примитивная, романтическая, классическая и александрийская (NB: Где же реализм?), 3) их детали, 4) удельный вес этимологических форм, 5) удельный вес синтаксических по­строений, 6) архаизмы, не­ологизмы, идиотизмы, варваризмы и пр.
V. Ритмика: 1) школа восточная и западная — графика и пение, 2) стихосложение метрическое, силлабическое, тоническое, смысловое, параллелизм и пр., 3) восточные и западные влияния на распределение согласных и гласных, 4) рифмы богатые, бедные, рифмоиды, ассонансы, аллитерации, началь­ные, внутренние, смысловые, унич­тоженные, белые стихи.
Наши лекции стенографировались. Где стенограммы лекций Н. С.Гумилева? Не знаю.

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию