Поиск

Владимир Николаевич Лермантов

Владимир Николаевич Лермантов

Владимир Николаевич Лермантов


От редакции
Записка А. В. Лермонтовой (1892-1964) — интереснейший документ, содержащий ранее неизвестные сведения о роде Лермонтовых. Она относится к жанру семейных преданий. Подобные документы, с одной стороны, доносят до нас такую информацию, какой не найдешь ни в одном официальном справочнике. Однако, с другой стороны, точность этой информации в ряде случаев недостаточна и нуждается в проверке. Записка, хранившаяся в частном архиве, создавалась явно для внутрисемейного употребления, то есть изначально не предназначалась для печати; сама мемуаристка признает, что в ее знаниях есть пробелы. Особенно много погрешностей в описании состава семьи Лермантовых (раньше эта фамилия писалась через «а») и ее родственных связей. Поэтому в конце мы помещаем послесловие публикатора, где дан подробный комментарий к записке и приведены подробные биографические данные главного героя повествования — участника Отечественной войны 1812 года Владимира Николаевича Лермантова, а также некоторых его родственников и потомков, в том числе и автора Записки, создававшейся примерно в середине 1950-х годов. В тексте нами сделаны незначительные сокращения.

 

Неизвестный художник. Портрет Владимира Николаевича ЛермантоваЯ никогда не видела моего деда, Владимира Николаевича Лермантова, он умер лет за двадцать до моего рождения. Но портрет его, стоявший на камине в кабинете тети Маши, куда я в детстве попадала редко — три-четыре раза в зиму, всегда меня интересовал и казался таинственным и немного страшным. Портрет сильно почернел (от усердного мытья мылом!), а золотая его рама потускнела и местами облезла. Тем таинственнее выступало на черном фоне лицо деда с мрачно нахмуренными бровями. Кроме лица, виден был высокий стоячий воротник с серебряным позументом, тусклые пуговицы и ордена да серебряные эполеты. Тетя Маша никогда ничего нам про нашего деда не рассказывала, то немногое, что я про него знаю, я выспросила у отца и узнала из старых писем.
Весной 1916 года я собиралась уехать на лето в Самарканд, где жила моя сестра. Тетя Маша, у которой я тогда жила как раз в той комнате, где стоял портрет деда, однажды вечером зашла ко мне посидеть и, немного вол­нуясь, сказала: «Саша, обещай мне, что после моей смерти ты уничтожишь этот порт­рет!» И рассказала следую­щее: дед мой долго не соглашался, чтобы с него писали портрет, хотя его должен был писать известный художник (подпись его, если она и была, найти невозможно из-за черноты); причиной отказа была боязнь того, что после его смерти портрет, забытый наследниками, попадет на «толкучий рынок». Надо сказать, что дед мой был большой любитель русского фарфора и ходил на «толкучий рынок» порыться у старьевщиков в поисках красивой чашки или вазы. Там он и видел портреты разных забытых отцов и дедов, валявшиеся во множестве среди всякого хлама. Такой участи он и опасался для своего портрета. Уломать деда удалось только при условии, что после его смерти портрет будет немедленно сожжен, что ему обещала сделать его жена, а моя бабка, Елизавета Николаевна. Однако, когда дед умер, то и она пожалела уничтожить картину. Незадолго до своей смерти Елизавета Николаевна взяла слово со своей дочери Марии, моей тети Маши, что она сожжет портрет. И вот тетя Маша просила меня о том же.
Вскоре я уехала в Самарканд, как и собиралась. А когда туда доехала, меня уже ждала телеграмма о смерти тети Маши. Значит, теперь я должна сжечь портрет. С тех пор прошло почти сорок лет. Портрету сейчас, вероятно, уже больше ста лет. Благодаря своей черноте и облезлой раме он избегнул участи двух других семейных портретов моего прадеда и прабабки Дубенских, висевших в той же комнате, — их во время блокады вселившиеся в нашу квартиру личности сплавили в комиссионку.
Что же делать теперь с этим портретом? Сейчас, кроме меня, никто ничего не знает о его оригинале. А уничтожать его просто варварство: хоть он и почернел, но лицо сделано мастерски и совсем живое. Придется поручить его моему сыну; пусть хранит или сжигает, но только не бросает. А чтобы не так было скучно хранить, я расскажу все, что знаю про оригинал этого портрета.
Во второй половине восемнадцатого века, во времена царицы Екатерины, жил один представитель рода Лермантовых — Николай Петрович. В юности он, как водится, служил в армии, затем вышел в отставку и зарылся в своем захолустном имении Чухломского уезда Костромской губернии. Он был женат два раза, но имена его жен установить не удалось. Старший сын его от первого брака, Владимир, и был моим дедом. Николай Петрович Лермантов был родным братом Юрия Петровича Лермантова, отца поэта Михаила Юрьевича, причем Николай Петрович был намного старше своего брата Юрия.
Владимир Николаевич родился в 1796 году. Семья была большая: всех братьев было около десяти и несколько сестер. Сейчас я могу припомнить имена далеко не всех, а именно: кроме деда, Николай, Вячеслав, Иван, Василий, Всеволод, Дмитрий…. Имен дочерей я попросту не знаю, только знаю, что одна из них была замужем за Сумароковым, другая — за Яковлевым.
В старых бумагах, которые в 1941 году, перед самой войной, были переданы в архив Пушкинского дома в Ленинграде, были документы, из которых явствовало, что Владимира Николаевича, как и молодого Гринева в «Капитанской дочке», с младенчества записали в полк и ему шли чины. Как, чему и у кого учились мальчики Лермантовы в своей глухой Чухломе, следов не осталось. Только зимой 1812-1813 года отец послал Владимира Лермантова учиться в Ярославский лицей. Ему было тогда 16 лет. В архиве было письмо его, адресованное отцу из Ярославля, датированное 1813 годом, где он пишет, что в лицее у него возникли недоразумения по поводу преимущества в чине и что если это не будет улажено и преимущест­ва ему не дадут, то он из лицея уйдет и поступит в действующую армию. Затем следуют военные новости о Наполеоне, об ожидаемом новом наборе в армию людей и лошадей и ряд советов, каких лошадей и кого из людей следовало бы сдать. По тону это письмо совершенно взрослого человека, привыкшего хозяйничать, а не 17-летнего мальчика, похоже, что Владимиру Николаевичу как старшему в семье очень рано пришлось помогать отцу и вникать во все хозяйственные дела. Прусский орден «Pour le me'rite»
Далее события развернулись так, что Владимир Николаевич таки ушел в армию и проделал весь победоносный путь наших войск по изгнанию Наполеона вплоть до самого Парижа. Молодой офицер отличался отвагой и инициативой и получил за эту кампанию ряд орденов, которыми потом всю жизнь гордился. В частности, после битвы при Кульме прусский король собственноручно навесил ему орден «pour lе me’rite». (Орден король снял с себя. Впоследствии в Россию приезжала какая-то немецкая делегация, разыскивавшая такие личные знаки отличия, розданные когда-то прусским королем. Вл[адимиру] Ник[олаевичу] предложили отдать свой орден, а взамен он получил следующую степень того же ордена. Надпись на ордене: «За заслуги»). После взятия Парижа Владимир Николаевич некоторое время остается там с нашими войсками. В качестве сувенира он привез оттуда черепаховый лорнет, найденный в квартире императрицы Евгении и принадлежавший самому Наполеону. Этот лорнет до сих пор хранится у меня.
После заключения мира Владимир Николаевич остается в армии и некоторое время служит в войсках, остававшихся за границей, а затем, по-видимому, в пограничных частях. Тут в его биографии провал — мы застаем его снова уже женатым человеком в Петербурге в 1828 году. Пребывание за границей, конечно, не прошло даром для молодого офицера — теперь это уже не провинциальный мальчик, только что вылезший из чухломских лесов. Он уже много читал, умеет себя держать в обществе, нравиться. И случайно ли в его архиве нет бумаг, относящихся к 1822-1827 годам?
Где и когда встретился Владимир Николаевич со своей первой женой Парасковьей4 Гавриловной Вишневской, я не знаю. Отец мой говорил мне, что она была близкой родственницей то ли самого Пушкина, то ли его жены. Во всяком случае, в архиве Владимира Николаевича обнаружено письмо сестры Пушкина Ольги, адресованное Парасковье Гавриловне. Отец мой говорил мне про одно очень старинное кресло в кабинете, что на этом кресле сиживал Пушкин, потому что оно принадлежало Парасковье Гавриловне.
Судя по портретам, Парасковья Гавриловна была очень красива (nopтрет маслом пропал во время блокады, но сохранилась с него фотография). По-видимому, молодые супруги обожали друг друга. Даже если сделать скидку на романтику того времени, сохранившиеся до сих пор вещи говорят о многом. Во-первых, имеется записная книжка красного сафьяна. С одной стороны вделана миниатюра самой Парас­ковьи Гавриловны с надписью «Le bonheur de ma vie» («Счастье моей жизни»), с другой стороны — миниатюра младенца с надписью: «Bonjour mon adorable papa. Nicolas Lermontoff a l’age de douze mois» («Здравствуй, мой обожаемый папа. Николай Лермонтов в возрасте двенадцати месяцев»). В самой книжке тоже по-французски нежные слова, адресованные «a mon cher Edouard» («моему дорогому Эдуарду»). Затем есть кольцо ее, в которое вделаны волосы и надпись: «Ils me sont chers» («Они мне дороги»). Все это, конечно, чистая романтика. Но вот в 1833 году Парасковья Гавриловна погибла, по-видимому, от неудачных родов. Не выжил и ее сын Николай, изображенный на миниатюре. Смерть жены совершенно потрясла Владимира Николаевича. Почему-то у него появилось желание непрерывно вспоминать роковую дату. Он заказал себе часы, на циферблате которых между цифрами написано: «Elle n’est plus» («Ее больше нет»), секундная стрелка смещена вправо, а слева в таком же кружке нарисованы час и минута смерти П[арасковьи] Г[авриловны]. Между двумя кружками над цифрой VI — колонна, поставленная на могиле Парасковьи Гавриловны на Волковом кладбище. Эти часы Владимир Николаевич носил до самой своей смерти.
Еще более странная идея — это надгробный памятник, который, по-видимому, стоял в комнате Владимира Николаевича вплоть до второй женитьбы. Отдельные части этого памятника существовали независимо друг от друга до самой войны 1941 года, т.е. больше 100 лет. Это была мраморная колонна высотой 125-140 см., мраморная урна, покрытая черным флером с золотой надписью опять-таки той же даты и последних слов умершей и стеклянный колпак, закрывавший урну. Рисунок этого монумента, сделанный акварелью, так же как и акварельный рисунок памятника Парасковье Гавриловне на Волковом кладбище, были найдены среди бумаг Владимира Николаевича.
П. Э. Рокштуль. Портрет Прасковьи Гавриловны Лермантовой. 1821 годПеред женитьбой Владимир Николаевич спрятал урну в специальный шкафчик красного дерева очень тонкой работы, запертый на ключ, этот шкафчик всегда стоял на его письменном столе. На колонну был поставлен вазон с цветами, а стеклянный колпак болтался без дела на книжном шкафу и, к удивлению, за сто лет не был разбит. (Колонну я хорошо помню, а урну — вернее, ее нижнюю часть — я в первый раз увидел только в 1975 году, когда пришлось освобождать квартиру после смерти отца. Сверху эта часть урны плоская, со следами крепления верхней половины. В середине плоскос­ти выдолблено круглое углубление, в котором оставались следы какого-то порошка, похожего на пепел из крематория. Вазон с цветами, вероятно, тот самый, я помню. Это были прекрасно выполненные восковые розы. До войны вазон стоял под колпаком на столе у окна. Насколько я помню, колпак был таких размеров, что как раз подходил, чтобы покрыть урну. — М. Фок). Есть еще кольцо с гербовой печаткой, которое Владимир Николаевич всегда носил. На этом кольце внутри выгравирована все та же дата.
К этому времени Владимир Николаевич уже перешел из армии на работу в Корпус инженеров путей сообщения на должность инс­пектора по строевой части. Братья его благодаря его заботам все учились в кадетских корпусах, вышли в офицеры, и кто остался служить в армии, а кто устроился иначе. Упомянутые мною были все женаты и имели детей (я потому их и помню, что детей их, моих дядей и теток, я знала лично). Сестры тоже повыходили замуж. Так что после смерти своей первой жены Владимир Николаевич оказался неожиданно завидным женихом — человек с положением, правда, немолодой, но еще и не старый, самостоятельный, не кутила, с небольшим, правда, состоянием, но это дело наживное и т. д. С этой точки зрения на него, вероятно, и посмотрел мой прадед Николай Порфирьевич Дубенский, отец не менее многочисленной семьи, чем была семья Николая Петровича Лермантова. Дубенский — личность историческая, он был первым директором Лесного института в Петербурге. До революции там хранился бронзовый бюст Дубенского. Известный мемуарист Вигель в своих записках пишет: «Дубенский дурен как чорт, но зато и умен как чорт». Впрочем, Вигель как мемуарист иногда и отступает от истины! Первое едва ли верно, потому что и бюст, и упомянутый выше портрет, пропавший во время блокады, скорее изображают человека красивого, чем урода. А многие внуки Дубенского отличались даже красотой далеко незаурядной.
Дубенский решил выдать за Владимира Николаевича свою третью дочь Лизу. Две старшие уже были пристроены. Теперь уже никакой и речи не было о любви и романтике, был трезвый расчет двух взрослых мужчин. Сам Владимир Николаевич впоследствии говорил: «Первая жена от бога, вторая — от людей». А что же думала Лиза? Ведь ей было всего лишь двадцать с небольшим лет! А Лиза была существо кротчайшее и безгласное — «как велит папенька». Взрослые мужчины договорились, вероятно, не без удовольствия для обеих сторон. Дубенский пристраивал наконец дочь. <…> Будущий зять был во многих отношениях выгоден — при его скромном образе жизни и уменьи хозяйничать даже небольшое приданое могло вполне обеспечить будущую семью. А Владимир Николаевич, кроме жены и ее приданого, получал еще и тестя, занимавшего видное положение в обществе и могущего оказать при случае нужную поддержку.
Свадьба состоялась в 1835 году, через два года после смерти Парасковьи Гавриловны.
Спрятав надгробную урну в шкафчик красного дерева, Владимир Николаевич запер на ключ не только дверцу шкафчика, но и самого себя. В семье он суров и деспотичен, все его побаиваются. В. М. Пушилов. Портрет сына В. Н. Лермантова. 1821 год
На работе Владимир Николаевич суров по самой своей должности — должен держать в руках целое войско мальчишек, которые, как и всегда в закрытых учебных заведениях, употребляют избыток энергии на шалости. Вплоть до сороковых годов в Корпусе инженеров путей сообщения царил дух довольно либеральный. Это можно видеть хотя бы из сохранившихся в архиве В[ладимира] Н[иколаевича] копий приказов по внутреннему распорядку. Там есть правила, как складывать штаны и куда их класть при раздевании, как держать себя в отпуску и тому подобные отеческие поучения. А наказания, даже за драку, при которой одному из участников оторвали фалды от мундира, — оставить без обеда, оставить без отпуска на воскресенье и т. п. Самый грозный приказ вызван тем, что старшие юнкера «отрастили себе коки и поэтому им не хватает только серьги в ухе, чтобы походить на фельдфебелей». За это велено их всех постричь — тоже мера не слишком суровая, хотя и обидная. Тон всех этих приказов довольно благодушный, чувствуется, что вызваны они заботой о воспитании молодых людей, [а отнюдь] не желанием их во что бы то ни стало вымуштровать и оболванить. Тем более нужна была суровость в обращении, чтобы они не сели совсем на голову.
Я позволю себе теперь небольшое отступление. В кабинете-мастерской моего отца, куда я в детстве ужасно любила забираться наперекор всем нянькам, стоял чертежный табурет довольно странной конструкции. Он был построен необычайно прочно — в расчете на нагрузку не меньше тонны (сиденье поднималось на толстом стержне квадратного сечения и было покрыто кожаной подушкой, которая плотно надевалась на него. Ножки тоже были квадратного сечения и очень толстые. Все сделано основательно, из хорошего светлого дерева (ясень) и прекрасно полировано. А тяжелый был — беда, зато никогда не опрокидывался. Взобравшись на этот табурет, очень удобно было следить за работой отца — он или мастерил что-нибудь на верстаке, или же работал напилком, зажав деталь в большие тиски. (Отец А. В. Лермонтовой был физик-экспериментатор и работал в университете. — М. Фок). На мой вопрос, откуда такой интересный табурет, отец говорил: «А, это из путей сообщения. Когда пришел Клейнмихель и мой папа из-за него вышел в отставку, то пришлось переезжать с казенной квартиры, и этот табурет нечаянно прихватили, так он и остался». Из всего этого я понимала только, что «Клейнмихель» — это что-то очень плохое, вроде буки, и что он обидел моего дедушку.
В действительности так оно и было. Любимец Николая I, всесильный министр Клейнмихель изволил обратить свое внимание на Корпус инженеров путей сообщения и обнаружил, что там царит недопустимый либеральный дух. Он произвел там великий разнос и потребовал, чтобы фронтовая часть, находившаяся в ведении Владимира Николаевича, была подтянута, чтобы за провинности были введены строгие наказания, карцер и даже розги. Владимир Николаевич протестовал, но безуспешно. Клейнмихель решил показать свою власть и при первом случае потребовал, чтобы двое юношей были публично выпороты за какую-то глупую шалость, вроде «драки с оторванием фалд». Владимир Николаевич, а также директор корпуса и некоторые другие преподаватели тщетно боролись против этой варварской меры. Экзекуция была произведена, но уже при другом директоре. Уволен был также и Вл[адимир] Ник[олаевич] в чине генерал-майора.
Здесь следует отметить, что упомянутый мною мемуарист Вигель оклеветал моего деда. Он пишет об этой экзекуции и говорит, что она встретила одобрение и поддержку полковника Лермантова, бывшего тогда инспектором по фронтовой части. Если бы это было верно, то почему же Владимир Николаевич был уволен в отставку, не дослужив до полного генерала, а не перепорол весь корпус в угоду Клейнмихелю и не получил за это орден? И почему имя «Клейнмихель» было для меня в детстве букой, а не именем отца и благодетеля?
После выхода в отставку в жизни Владимира Николаевича особенно крупных событий не происходило. Он занимался домашними делами, управлял имуществом жены и всеми силами старался приумножить свой достаток, что ему и удавалось путем строжайшей экономии и рационального использования всех ресурсов. В его архиве сохранились расходные книги, в которых записаны все домашние расходы до копеечки за много лет. Видно, что каждая копеечка на счету и тратится после размышления и не зря.
Теперь, чтобы дать более полную характеристику Владимира Николаевича, приходится пользоваться разными косвенными данными. Надо сказать, что наша семья, т.е. потомки Владимира Николаевича Лермантова, прожили в одной и той же квартире, никуда не переезжая, с начала пятидесятых годов прошлого столетия и до 1942 года, т. е. без малого сто лет. Если бы не война, то жили бы, верно, и до сих пор. Поэтому и могли сохраниться такие вещи, как стеклянный колпак, старые счетные книги и прочее. И сохранились старые книги.
После смерти Владимира Николаевича в 1871 году (Судя по тому, что в газете «Русский инвалид» от 1 апреля 1872 года напечатана его заметка, можно думать, что это произошло не в 1871, а в 1872 году. — М. Фок) его жена собрала все его личные вещи, письма, мундштуки и трубки и даже папиросы и гребешок для волос и заперла все это в одну старую шифоньерку (как он сам когда-то запер в шкафчик погребальную урну), а его личная библиотека, которая в это время никого не интересовала, была сложена в самый дальний шкаф в кладовой. Вот эта личная библиотека и является одним из свидетелей интересов Владимира Николаевича. В ней много книг по истории Наполеона, его войн, мемуары его современников, все на французском языке. Из русских книг — «История России» Карамзина, сочинения Адама Смита в переводе, сочинения Пушкина издания 1836-1837 годов (в последнем томе — описание его трагической гибели), русские писатели в издании Смирдина9: Ломоносов, Тредьяковский, Державин, Богданович, Казак Лyганский10, романы Карамзина и многие другие.
Интересно отметить, что среди всех этих книг, а их было много, мне ни разу не попалось ни одного творения Булгарина, Кукольника и прочих им подобных. Почему? Маловероятно, чтобы кто-нибудь производил чистку библиотеки с таким заданием, это было совершенно не в духе той эпохи. А когда книги попались в руки мне, незадолго до революции, то я не выбросила ни одной просто из-за их почтенного возраста.
По-видимому, участие в Отечественной войне и дальнейшее пребывание Владимира Николаевича во Франции оказали сильное влияние на все его умственное развитие, ведь ему было тогда 17-18 лет. Он надолго сохранил интерес к Наполеону и его времени и много читал о нем, а кроме того, набрался там (или где-то в другом месте?) каких-то зловредных гуманных передовых идей, которые и привели его, в частности, к столкновению с Клейнмихелем.

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию