restbet restbet tv restbet giriş restbet restbet güncel restbet giriş restbet restbet giriş restizle betpas betpas giriş pasizle betpas betpas giriş pasizle iskambil oyunları rulet nasıl oynanır blackjack nasıl oynanır cialis fiyatı cialis viagra fiyatları viagra krem

Поиск

Современные записки и воспоминания мои

Современные записки и воспоминания мои

Современные записки и воспоминания мои


Холера морбус

1830 г.

Публика оставила теперь политические дела и французские происшествия: все ее внимание обращено теперь на предмет гораздо важнейший иП. А. Федотов. «Все холера виновата...». Бумага, акварель. 1848 годкасающийся до собственной безопасности и даже жизни нашей: в половине июня сего дня открылась в сопредельных с Персиею провинциях наших ужасная болезнь, известная под именем холера морбус. Это род чумы, возникающей обыкновенно в Индии. Болезнь начинается головокружением, потом делается сильная рвота и понос, кровь обращается в воду, человек истлевает и умирает в короткое время. Болезнь, как сказывают, не сообщается прикосновением, но в поветрии. При самом начале можно избавиться от оной одним скорым кровопусканием; дейст­вие ее уменьшается разными предохранительными средствами; так как трудно побуждать к оным простой народ иначе, как силою, то и смертность в низших классах гораздо сильнее. В Астрахани умерло более 2000 человек. От обеих сторон Кавказа распространилась болезнь в Астраханскую, Оренбургскую и Саратовскую губернии и в землях Войска Донского. В Петербурге взяты немедленно решительные меры. Сенаторам Лаврову, Меншикову и графу Кутайсову даны предписания, ассигнованы деньги; в помощь Оренбургскому воен[ному] губернатору графу Сухтелену послан фл[игель]-адъютант Лачинов, в Астрахань отправлен фл[игель]-адъютант Кокошкин, учреждены Центральная комиссия под председательством д[ействительного] т[айного] с[оветника] Энгеля, Медицинский совет и Факультет медиков; отправлены в те места из Москвы искусные доктора, яко то: Мудров, Эвениус, Детловский и др.; сделаны печатные объявления, как надлежит обывателям поступать и пр. Однако же Москва объята была страхом, люди глупые, а, может быть, и неблагонадежные распустили слухи, будто бы холера морбус, проскользнув в Тамбовскую и Рязанскую губернии, оказалась уже в Серпухове и Коломне, и что даже в Москве иностранец один по имени Педотти умер сею болезнию. Сего было достаточно, чтобы привести бо’льшую часть жителей в смятение и страх. Все комнаты наполнились сосудами с дегтем, везде стали курить можжевельником и другими очистительными травами: всюду слышен запах чеснока, который так вздорожал, что луковичка в орех продавалась в 40 копеек, тогда как прежде стоила копейку.
Многие начали уезжать из городу, пробираясь к местам высокорасположенным, кои безопасны от ужасной сей болезни. Благоприятным известиям никто не верил, а страх всеобщий еще больше умножился от статьи, напечатанной в «С[анкт]-Петербургских ведомостях» и перепечатанной в «Московских»: там описаны подробно все ужасы холеры. Государю угодно было приказать минист­ру внутренних дел ехать самому в Саратов для принятия самых решительных мер по собственному усмотрению на месте. Граф Закревский прибыл в Москву 14-го сентября, издал в тот день печатное объявление, коим сообщает публике Высочайшую волю и просит содействия всех сословий для исполнения отечес­ких намерений Государя и пр. Мера сия великую принесет пользу и успокоила уже умы, ибо все великую полагают надежду на усердие, деятельность и благоразумные меры гр[афа] Закревского. Он, конечно, заслужит общую благодарность и не употребит во зло данной ему власти. Он писал ко мне и приглашал быть в Москву, но меня ожидали в городе, письмо его пролежало три дня, и когда я оное получил, то Закревского уже не было в Москве. Я написал ему все, что может быть ему полезно, и сообщил ему о помолвке Ольги, которую он очень любит. <…>
27-го происходило обручение дочери нашей Ольги. Никого не было, кроме ближайших родственников и Фаста Петровича. Жених подарил невесте две прекраснейшие шали в 11 т. рублей. Смутное нонешнее время не позволяет назначить времени свадьбы. Холера, проникшая в Москву, вселяет всюду ужас. <…>
Кн[язь] Дм[итрий] Вл[адимирович] едва успел сообщить публике содержание рескрипта, полученного им от Государя, и коим е[го] в[еличество] предписывал ему извещать его каждодневными эстафетами о состоянии холеры в Моск­ве, как вдруг, поднятием кайзерштандарта на Кремлевском дворце были мы извещены о прибытии в Москву самого ангела хранителя. Родительское сердце не утерпело. Он приехал делить с москвичами труды, опасности.
Свиту государеву составляют граф П. А. Толстой, генер[ал]-адъютант Бенкендорф (прибывший несколько позже), Храповицкий, Адлерберг, фл[игель]-адъютанты: Кокошкин (прибывший сюда из низовых зараженных холерою губерний и ожидавший здесь е[го] и[мператорское] в[еличество]), Апраксин и князь Урусов, доктор Арндт и человек 10 прислуги.
Ф. Н. Рисс. Портрет князя Д. В. Голицына. Холст, масло. 1835 годГосударь изволил прибыть 29-го октября в 10 часов утра и вышел из коляски прямо в наместнический дом на Тверской. Люди бросились было докладывать князю Дм[итрию] Вл[адимировичу], но Государь запретил говорить, а только приказал проводить себя прямо к князю, который, встав только что с постели, перед зеркалом чистил себе рот, в халате своем золотом. Государь тихонько к нему подкрался. Можно себе представить удивление князя, увидя в зеркале лицо Государя, тогда как он еще накануне имел от е[го] в[еличества] приказание письменное посылать всякий день куриеров! Князь, не доверяя близорукому своему зрению, обернулся и увидел стоящего перед собою императора. Замешательство его было еще более умножено страхом: что должен был Государь подумать, найдя наместника своего в столь смутное время в 10 часов еще не одетого! Но милосердный Николай, обняв его, начал разговор сими словами: «J’espre, mon Prince, que tout le monde Moscou se porte aussi bien que vous». Потом, запретя князю одеваться наскоро, сел возле него и более получаса говорил о вещах самонужнейших, изъявляя благоволение свое за содействие, [оказанное] князю высшим [и] низшим классами: дворянства, купечества, медиков; одобрял взятые меры, кроме крестных ходов, находя, что прибегать до’лжно к ним в самых крайностях и что они могут быть вредны по великому стечению народа в одно место.
Вообще видно, что Государь прибыл сюда с мыслями весьма увеличенными о возможной здесь заразе. От князя Голицына Государь заехал к часовне Иверс­кия Божиея Матери, долго стоял тут на коленях, молился и прикладываться изволил. Скопившийся тут в бесчисленном множестве народ провожал коляску государеву до самого Архиерейского дому (что ныне дворец наследника), где е[го] и[мператорское] в[еличество] изволит иметь жительство в самом верху, ибо главные комнаты отделываются. Первое движение Государя было сесть писать к императрице и предписание тверскому губернатору: отправя с сими бумагами фельдъегеря, государь надел шарф, ленту и отправился в Успенский собор, где встречен был преосвященным Филаретом с крестом и словами: «Благословен грядый на спасение града сего!» После молебна в соборе Государь отправился объезжать некоторые части города. Кушать изволил у князя Голицына.
Чем более размышляем о великодушном поступке Государя, тем более надо удивляться великой его душе! Кому не известна горячая любовь его к императрице и к детям его? Он все это отставляет, пренебрегает трудности скорого путешествия, опасности заразиться и является неожиданно в Москву свою, верную, страждущую! Кто бы из нас оставил семейство свое, чтобы ехать в дальние деревни спасать погибающих крестьян? Но то ли это? Известно по истории, что когда оказалась здесь чума в царствование Екатерины II, наместник ее, граф Петр Семенович Солтыков (так! — С. Ш.) оставил Москву, удалился в подмосковную свою Марфино, в ней оцепился, взяв с собою войско и даже пушки. Такому геройскому примеру последовал также бывший тогда обер-полицмейстером в Москве генер.-м[айор] Бахметьев. Кн[язь] Вяземский справедливо писал мне, что Николай I переменил пословицу русскую: «Близ царя, близ смерти!» — пусть успокоится мой народ, а я не страшусь слов: близ народа, близ смерти! В. А. Тропинин. Портрет С. М. Голицына. Холст, масло. После 1828 года
Пусть другие государи превозносят в пышных, не ими сочиняемых речах любовь свою к народам, управлению их вверенным, пусть короли французские и гишпанские, укрываясь сами в безопасные места, посылают врачей исследовать и истреб­лять желтые лихорадки, опус­тошающие их владения, наш великодушный Николай ничего не обещает, не говорит. Мы видели приказание его князю Голицыну извещать его всякий день о состоянии города; приказание сие было от 26-го сентября, 27-го е[го] в[еличество] узнает, что болезнь усиливается в столице древней. Он все забывает, следует лишь внушениям возвышенной, сострадательной, бесстрашной души своей: садится в коляску, не внемля просьбам императрицы, князей Волконского и Голицына. Вел[икий] князь Мих[аил] Павл[ович] просит позволения сопровождать августейшего брата, но получает отказ. Государь не хочет подвергать его опасностям, и 29-го царь в Москве! Черта сия одна была бы уже достаточна для снискания любви всего народа, ежели бы он уже не любил искренно своего царя; она будет вписана золотыми буквами в историю Николая и вечно будет памятна в душах москвичей, коим только остается молиться и слезы проливать!
Голицынская больница в Москве. Фотография начала XX векаКонечно, князь Голицын предался с самого начала напрасному страху, который передал и в Петербург; надобно было поддержать написанное. После смертность, действительно, умножилась, но когда заставила Государя решиться ехать сюда, не было еще доказано, что точно умирали холерою, и самые сведения, ежедневно печатаемые о состоянии города, говорили глухо о умерших с признаками холеры. К князю Дм[итрию] Вл[адимировичу] присоединился и другой Голицын, князь Сергей Мих[айлович], имеющий главное начальство над Воспитательным домом и здешними всеми учебными заведениями, и сей также начал брать меры, кои распространили всюду страх и ужас, тогда как в обстоятельствах такого рода две главнейшие добродетели должны быть неустрашимость и хладнокровие. Они могут только успокаивать слабоумных. Сколько людей умерло от одного страха или от того, что лечили их от холеры, а не от тех болезней, коими [они] были действительно одержимы! Сколько погибло особенно людей от напрасных кровопусканий?
Я видел Москву 28-го сентября и видел ее в следующий день внезапного прибытия Государя. Какая мгновенная перемена приметна была! Казалось, что не тот город это был, не те же люди: грусть, тоска, отчаяние заменились радостию, бодростию и доверием, и все те, кои прятались, начали выходить из домов своих и показываться в свете. Спокойствие, которое являлось на челе Государя, сообщалось самым малодушным людям. В человеке любовь и святая вера к тому, который умеет умами нашими управлять, столь велики, и влияние ума на тело столь сильно, что я уверен: ежели бы Государь именным указом объявил, что холеры не было вовсе, или что оная прекращена, всякий свято бы этому поверил. Надобно было видеть, как народ как бы невольно повергался в землю везде, где государя встречал он на улицах, повторяя: «Ах! Ты отец наш! И мор-то тебя не устрашает! Буди с тобою благодать Господня!» Надобно было видеть Кремлевскую площадь, покрытую бесчисленным множеством народа, стекавшегося отовсюду, чтобы хотя издалека видеть своего царя. Никакая полиция, ниже’ пушки, не в силах были бы удержать жителей московских, стремившихся к нему навстречу: домашние обязанности, занятия и самая холера — все было забыто в сии дни радости.
1-го октября последовало обвещение от полиции, что все те, кои желают куда-нибудь выехать, должны предварительно присылать свои экипажи для окурения. В сегодняшнем объявлении о состоянии города сказано в первый раз, что умерло несколько людей холерою и представляются предохранительные средства от язвы сей.
В Кремле был и сегодня крестный ход и молебствие в соборе.
Ш. О. Лебше по рисунку И. Ф. Э. Гертнера. Вид Кремля от Большого Каменного моста. Литография. Конец 1830-х годовГосударь был в яблочном ряду, говорил купцам, что фрукты и овощи вредны при теперешнем поветрии, а потому нужно прекратить продажу особенно яблок и арбузов! Один купец на это отвечал: «Извольте, батюшка в[аше] в[еличество], приказать, что’ для православных полезно!» — но тогда прочие прибавили, что они от прекращения продажи совсем разорятся. Тогда Государь уехал от них, сказав, что даст приказания свои военному генерал-губернатору. Во дворце нашел Государь градского главу со всем купечеством, поднесшим его вел[ичест]ву хлеб и соль. Государь, вышед к ним, говорил им следующее: «Узнав о бедствиях Москвы, я сам сюда приехал разделить с вами опасности. По донесениям, кои я имею, Россия лишилась по сие время более 20 т. человек от холеры; я желаю, чтобы взяты были строгие меры против сего зла и чтобы вы содействовали всеми силами правительству. Много вреда причиняют овощи и плоды; я сам был в яблочном ряду, говорил с торговцами; один из них был столь благоразумен, что тотчас согласился на прекращение торга своего, а прочие представляли о разорении, которое потерпят. Я прикажу князю Голицыну, чтобы их вознаградили, но продажа должна прекратиться тотчас. Нельзя, чтобы в теперешнее время все мы не имели более или менее недос­татки и убытки. Много больных в вашем сословии?» Градской глава отвечал, что мало и что более заключается в простом народе. «Я хотел, — сказал еще Государь, — приехать сюда с императрицею на выставку русских изделий и погостить у вас в Москве, но смутные сии обстоятельства помешали нам исполнить желание наше».
Тогда ком[мерции] советник Титов представил Государю, что выставка может быть отсрочена и что Москва надеется не лишиться щастия иметь в стенах своих царскую фамилию. Государь изволил сказать: «Увидим! Может, Бог это и устроит», — и, откланясь купцам и приняв сам поднесенные хлеб-соль, удалился в свой кабинет.
Государь никого не допускает к себе. Кроме купцов, были также у е[го] в[еличества] начальники двадцати отделений и больниц временных, в Москве устроенных для лечения больных холерою. Государь говорил с ними в некотором расстоянии, выхвалял их усердие, благодарил за труды их и просил не упускать ничего для спасения (особенно людей беднейших) жителей Москвы от возникшей в оной заразы. <…>
3-го числа Государь навестил вечером княгиню Урусову Ек[атерину] Павловну, коей дочь София фаворитная фрейлина императрицы. Я слышал от княгини, что между ними происходил следующий разговор:
— Что скажете, княгиня, нового?
— Да у нас только и разговоров, в[аше] в[еличество], что о холере!
— Оставимте скучный этот предмет, давайте говорить о другом, о новостях московских.
— В[аше] в[еличество] слышали, я думаю, что Булгаковы помолвили дочь свою?
— Которую?
— Меньшую, Ольгу.
— Быть не может! Она робенок, ей 14 лет. Я помню, что отец и мать не вывозили ее в Петербурге прошлого года.
— Это правда, что она еще молода, но ей более 16 лет, мне сам отец приезжал объявить о помолвке.
— Я удивлен, что только теперь о том узнаю. Я очень ее знаю. Она премилая и преумная девочка. Я и забываю главное спросить: кто жених?
— Князь Долгорукий.
— Какой это Долгорукий?
— Князь Александр Сер[геевич], очень молодой человек и нам родня. Его мать урожденная графиня Волкова, другая сестра была за гр[афом] Орловым-Денисовым.
Государь, подумав, отвечал: «Не знаю! Где он служит, в военной?»
— Нет, в[аше] в[еличество], он недавно еще вступил в Иностранную коллегию и даже еще не камер-юнкером.
— Чей он сын?
— Отец его был министром в Голландии.
Государь, как ни старался догадаться, но по сим показаниям княгини не мог никак узнать ни о самом женихе, ни о родителях его.
<…> Я поехал во дворец с тем, чтобы видеть кого-либо из окружающих Государя. Доступ довольно труден: приезжающие во дворец должны становиться у дверей подъезда, объявить свое имя и до кого имеют нужду. Я сказал, что желаю видеть ген[ерал]-адъют[анта] Бенкендорфа. Гоффуриер отвечал, что нет его дома. Генер[ал]-адъют[анта] Храповицкого также не было. Дабы дождаться возвращения одного из них, я велел доложить графу П. А. Толстому, который меня принял, но прежде, нежели быть допущену к нему, мне надобно было итти в особенную комнату, где придворный лакей заставил меня омыться хлорною водою и выполоскать себе оною рот. Обряду сему все подвергаются, даже сам Государь всякий раз, что возвращается домой.
Много говорил я с графом Петром Александровичем о холере здешней. Он также смеялся всеобщему страху, но теперь верит существованию сей болезни и почитает ее заразительною. «Но ежели так, — заметил я ему, — то зачем допускать народу стекаться так в одно место? Посмотрите на площадь перед дворцом, тут по малой мере, 20 т. человек, могут быть больные, кои других заразят!» — «Ну, этому, — отвечал граф, — можно бы пособить разве одними пушками, вы знаете, как ваши москвичи любят Государя; впрочем, я думаю, что эта болезнь более в воздухе, это род поветрия: иной [раз] глаза у всех болят, иной горло; сам Государь этого же мнения». <…>
Известие полученное, что в деревне, именуемой Котлы на Серпуховской дороге, оказалась холера весьма сильная, заставило оцепить Москву, тем более что в бюллетене о состоянии столицы показано было вдруг великое количество больных. Смоленский губернатор прислал сюда некоего мещанина, именем Хлебников, умеющий (так! — С. Ш.) весьма скоро вылечивать людей, холерою зараженных. Медики здешние старались всячески его отдалить, но кн[язь] Голицын, призвав его к себе, заставил его сделать опыты над больными самыми отчаянными, и он вылечил девятерых. Хлебников не одобряет кровопускание, разве токмо в некоторых случаях. Лечение его состоит в следующем: он дает прежде всего магнезии, потом обертывает больного в простыню, напитанную уксусом, и покрывает его сенною трухою, распаренною в горшке, от чего производится немедленно пресильная испарина, прекращающая и рвоту, и понос. Хлебникова употребили сперва в Тверской части, в Мещанской больнице, теперь же находится он при Доме призрения бедных и много лечит по домам.

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию