restbet restbet tv restbet giriş restbet restbet güncel restbet giriş restbet restbet giriş restizle betpas betpas giriş pasizle betpas betpas giriş pasizle iskambil oyunları rulet nasıl oynanır blackjack nasıl oynanır cialis fiyatı cialis viagra fiyatları viagra krem

Поиск

Претерпевший до конца

Претерпевший до конца

Претерпевший до конца


Священник Павел Ансимов. Рисунок из книги: Ансимов Г. Уроки отца (М., 2005)Протоиерей Павел Ансимов родился 24 авгус­та 1891 года в семье священника в селе Четыре Буфа под Астраханью. Окончил Астраханское епархиальное училище, Астраханскую духовную семинарию, в 1921 году — Казанскую Духовную академию. В 1912 году женился на дочери протоиерея Вячеслава Соллертинского Марии. В том же году рукоположен в сан священника. В разное время служил в храмах при пороховом заводе и для слепых, в станице Ладожской на Кубани.
С 1925 года проживал в Москве: регент во Введенском храме («Введение на Платочках»), священник церкви Введения во храм Пресвятой Богородицы на Введенской площади, духовник Покровской общины сестер милосердия в храме Покрова Пресвятой Богородицы в Рубцове, настоятель храма святителя Николая в Покровском. С 1932 по 1935 годы служил в Воскресенском храме на Семеновском кладбище, а с 1935 года — в церкви Рождества Хрис­това в Измайлове.
Неоднократно арестовывался. 19 ноября 1937 года приговорен к высшей мере наказания и через два дня расстрелян в поселке Бутово Московской области.
Реабилитирован 26 мая 1989 года.
Прославлен в лике Собора новомучеников и исповедников Российских XX века 16 июля 2005 года.

…Из четверых братьев Ансимовых — будущих священников — старший, Павел, первым окончил семинарию. Как и полагается, он женился, и теперь вместе с женой, которая только что объявила, что счастлива ожиданием ребенка, едет в Казань, где ему предстоит учеба в духовной академии. Ни отец, ни дед не могли и мечтать об академии. Они были простыми тружениками храмов. Но Павел — он станет настоящим богословом…
Казань. Академия. Латынь, древнегречес­кий… Сократ, Платон, Аристотель, Гомер… Столпы богословской мысли всех времен… Общение с крупнейшими педагогами… И не беда, что там, в Петербурге, опять какие-то волнения, а по Казани ходят взбудораженные студенты и курсистки и выкрикивают невнятные лозунги. Не беда, что у торговцев пропали продукты и академического пайка не хватает на молодую семью. Не беда, что бунтари бросают камни в профессоров и учащихся в рясах. В стенах Академии все шло счастливо.
Через три года родились сыновья-близнецы, которых назвали в честь дедов Георгием и Вячеславом. И вот тут пришлось хлебнуть горюшка. Голод, нарастающая травля… У матери на кормление двух младенцев не хватало молока. Один из сыновей умер. Другой еле дышал. Пришлось Павлу отправить семью к родственникам под Астрахань, а самому поскорее заканчивать учебу. Никакой аспирантуры, никакой преподавательской практики — лишь бы поскорее получить приход и начать трудиться, чтобы прокормить семью.
И вот по уже разоренной южной окраине России пешком, иногда выпрашивая милос­тыню, семья пробирается к месту назначения — в станицу Ладожскую, что под Краснодаром. По дороге потеряли и второго сына…
В станице попу, как это водится у казаков, дали земельный надел, лошадь, корову, двор — и — живи. Пиши, сей, убирай, молоти… Всем этим пришлось заниматься выпускнику Духовной академии и выпускнице Высших женских курсов. Но главное — священничес­кое служение. Исповедовать, причащать, соборовать, крестить, венчать — в станице и за много верст от нее, в снег и в град, в жару и зимнюю стужу…
Служить же становится все тяжелее. В Моск­ве сообщили, что Бога нет. Об этом же твердят заезжие агитаторы. Некоторые из них уже являлись в храм и во время богослужения стояли с винтовками, в шапках, выкрикивая кощунственные лозунги, а кто-то даже положил окурок на блюдо для подаяния. То и дело проходят через станицу вооруженные отряды — не понять, чьи: требуют, отбирают, конфис­ковывают. Запрет следует за запретом: нельзя звонить, нельзя устраивать крестные ходы. Грозятся запретить крестины и венчания…
Молодой священник ясно ощущал, что падение царского трона стало началом ожесточенной борьбы с Церковью, с православием.
И вот закрыли храм. Накануне храмового праздника кто-то приклеил на дверь маленькую бумажку со смазанной печатью. Приготовления к празднику, радостное его ожидание вмиг оказались попранными. Молча стоял священник на ступенях осиротевшего храма… Оставалось лишь молиться. Не о себе — о стране, о Церкви, о вере.

* * *Священник Павел Ансимов с женой Марией Вячеславовной, дочерью Надеждой и сыном Георгием. 23 июля 1927 года

Наконец вышло постановление новой влас­ти: храм сломать, а священников выселить, а то и арестовать. В Ладожской дальше оставаться было нельзя. О братьях и матери отец Павел знал только, что их разбросало по стране. Когда и куда — неизвестно. Смог подать о себе весточку из Москвы лишь отец жены, сообщивший, что в подмосковном селе Черкизове есть место церковного регента. Пусть регент — только бы быть в храме, участ­вовать в богослужении!
В Черкизове, ставшем пригородом Моск­вы, только два здания были каменными — церковь и аптека. В начале ХХ века тут жили кустари, извозчики, рабочие здешней ткацкой фабрики. Они и назвали храм, куда ходили, «Введения на Платочках». Сюда-то и требовался регент. Отец Павел взял в руки камертон. Однако хора как такового не существовало. Раньше на клиросе пели ткачи, потом, когда закрыли фабрику, — способные из прихожан, а теперь, когда за участие в церковной службе можно было попасть «на заметку», в хоре мало кто отваживался остаться. Люди уходили один за другим. И все чаще регент пел один. Но он не сдавался — нашел каких-то четверых бродячих слепых, поющих молитвы на перекрестках черкизовских улиц, и привел их в храм, предварительно окрестив. Однако вскоре и этот храм закрыли. Имущест­во конфисковали. Так отец Павел перестал быть и регентом. И все больше утверждался в мысли, пришедшей еще в Ладожской, что теперь молиться надо не о хлебе насущном, а о вере, о православии, о Церкви. Ибо храмы разоряют, священников либо арестовывают, либо изгоняют. Разрушен Вознесенский монастырь, закрыт Чудов, превращен в тюрьму Сретенский, уничтожены Воскресенские ворота с Иверской часовней… В этом губительном вихре совсем незаметной прошла смерть престарелого настоятеля Введенского храма на Введенской площади. Прихожане искали нового настоятеля. Отец Павел попросился на опустевшее место — и был миг великого счастья, когда народ избрал его. Однако миг сей оказался и началом крестного пути молодого священника. Гонения на Церковь были в самом разгаре. Рабочие находившегося по соседству электролампового завода предложили отцу Павлу закрыть храм и переоборудовать его под клуб, а самому стать завклубом. И когда он отверг это предложение, рабочий комитет стал ходатайствовать о сносе храма и строительстве на его месте клуба. Защиты не было. Храм в конце концов закрыли, потом разрушили, выстроив-таки на его фундаменте клуб, а отца Павла арестовали.

* * *

На первый раз ограничились беседой. Отцу Павлу порекомедовали снять с себя сан и устроиться либо счетоводом, либо бухгалтером, либо работником клуба, музея. Пос­ле категорического отказа беседу прервали и тычками в спину выпроводили из тюрьмы. И вот отец Павел опять на улице — без храма, без средств к существованию. Его с голодающей семьей приютили прихожане. Однажды ночью отец Павел услышал грохот — это взорвали храм Христа Спасителя…

* * *

Выброшенные на улицу после разрушения Вознесенского монастыря его замечательные мастерицы-золотошвейки нашли себе пристанище в Покровской обители. Это было сест­ричество, приют в старинном Никольском храме на Бакунинской улице. Сестрам и насельницам приюта требовался пастырь, так как прежнего батюшку — отца Георгия Горева, клирика храма святителя Николая, — арестовали. Тут-то сестры и попросили только что освобожденного из тюрьмы отца Павла быть их духовником. И вновь счастье пастырского служения оказалось кратким: последовал очередной арест.
Бутырки. Сначала одиночка, допросы сутками. Потом камера, набитая уголовниками. Через полгода вышел из тюрьмы неузнаваемым. Но зато храм святителя Николая ждал. И отец Павел, уже прекрасно знающий, чем ему может это грозить, сразу вернулся к своему служению. Полгода вдохновенного пас­тырского труда под дамокловым мечом ожидания: вот эта минута — последняя. Наконец закрыли и Никольский храм. Под проливным дождем, сжимая маленького сына, отец Павел смотрел, как веревками тянут крест с купола. Плакало небо…
Близ Семеновской площади был Воскресенский храм при кладбище. Туда направили отца Павла. Ни помощников, ни хора, ни даже молящихся — приходили только те, кто хоронил близких. Уже даже и утомительно повторять: храм вскоре закрыли.

* * *

Последнее земное пристанище отца Павла — храм Рождества Христова в Измайлове. Там его арестовали в третий раз. После новых тюремных мытарств отец Павел вернулся едва живой — еле-еле мог перекреститься дрожащей рукой. И все же продолжал служить. В голодной рушащейся Москве маленький храм на окраине представлял собой один из редких островков духовности, горячей взывающей молитвы. И люди тянулись сюда, как тонущие в океане из последних сил плывут к спасительному маяку. Молитва отца Павла была тем пламеннее, чем тверже становилась уверенность: очередного погрома не миновать. Так и случилось. 2 ноября 1937 года свершился четвертый арест.

В Лефортовской тюрьме. Фотография 1934—1935 годов* * *

…ужасный ноябрь. С каждым днем все холоднее, а сегодня после вчерашних дождей подморозило и пошел снег. Мама, а с нею и мы с сестрой, в отчаянии. Уже почти месяц назад отца арестовали — и никаких следов. Все тюрьмы Москвы обойдены по нескольку раз — «нет сведений». Исчез.
Обойдя тюрьмы с не принятой нигде посылкой (сухари, сахар, папиросы для обмена), мама, так и не сняв пальто, в съехавшем платке бессильно сидит в кухне. Я пришел из школы, налил ей в кружку чая — она не притронулась. Сейчас вернется сестра, она с ребенком пошла на рынок за картошкой.
Оторвали от нас отца — как отняли опору, и мы, потерянные, сразу обнищавшие, тычемся в поисках, похожие на брошенных щенят. Все чаще в наших предположениях и натужных фантазиях о способе и форме поиска звучит: «Комсомольская площадь». Эта вокзальная площадь имела в те скорбные годы, кроме «транспортной», еще одно, скрытое, назначение. С перрона Ленинградского вокзала (а, может быть, и с других тоже) ночами в определенные дни недели тайно отправлялись поезда со ссыльными. Тайно потому, что в момент перегрузки осужденных из «воронков» в вагоны они могли, несмотря на конвойный кордон, увидеться с пришедшими к скорбному поезду близкими, перемолвиться с ними последним словом, получить посылку. Это был и для остающихся на воле шанс увидеться напоследок с арестованными родственниками, друзьями. Однако недостаточно знать, когда и во сколько поезд, нужно еще и заблаговременно попасть на платформу. Но как попасть? Охрана строго пресекает подобные попытки. Здесь существовали разные хитрости и уловки, о которых много говорилось в тюремных очередях.
В конце концов мы с сестрой, видя, что мама уже обессилела от бесконечных просьб, унижений, скитаний по тюрьмам, решили пойти «на Комсомольскую». Съездили к вокзалу. Знатоки нам сказали, что самый верный способ миновать охрану — взять билет на ночной поезд на Тверь. Мы взяли. Стали ждать ночи — заботливо закутанные мамой, с посылкой в руках, увязанной так, чтобы ее можно было бросить и она не развязалась. С наступлением ночи двинулись на «прорыв» кордона.
На площади уже стояли ряды солдат. Оставался только узкий проход для тех, кому на тверской поезд. Прошли в вокзал. Там полутьма, сидят и бродят люди. Обострившимся околотюремным чутьем мы сразу определяем, кто из них едет в Тверь, а кто — вроде нас. Эти мнимые «тверичи» нас тоже распознали. Сказали, что когда объявят посадку на Тверь, а «нашего» состава еще не будет, вокзал начнут очищать, и всем необходимо где-то укрыться. Одна старая женщина в мятой шляпке посоветовала сестре на время «очистки» повести меня в мужской туалет — «мальчику нужно!»
Объявили посадку на Тверь-Бологое. Почти одновременно с задвигавшимися пассажирами по залу пошли патрули с проверкой билетов. Мы, поняв, что нас могут попрос­ту конвоировать на тверской поезд, юркнули в туалет. Из-за двери видели, как людей, не имеющих билета на Тверь, отправили к выходу на площадь. Мы следили за женщиной в шляпке. У нее тоже был билет на Тверь, и она, предъявив его, пошла на перрон. Ее пропустили. Выходя на перрон, она оглянулась: сигнал нам. Мы вышли, предъявили билеты и тоже были пропущены.
Перрон. Застыли на перепутьи. Слева — «наша» платформа, далеко справа — «тверская». По билетам нам направо, а надо налево. Оказывается, таких, как мы, немало. Все бродят по перрону, будто в поисках нужного поезда. Но нас перехитрили. Патрули, что ходили по залу, вышли на перрон и направились налево к «нашей» платформе. Дойдя до ее начала, выстроились цепью, таким образом отрезав платформу от перрона, где находились мы. Теперь на платформу не проникнет никто.

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию