Поиск

Претерпевший до конца

Претерпевший до конца

Претерпевший до конца


Священник Павел Ансимов. Рисунок из книги: Ансимов Г. Уроки отца (М., 2005)Протоиерей Павел Ансимов родился 24 авгус­та 1891 года в семье священника в селе Четыре Буфа под Астраханью. Окончил Астраханское епархиальное училище, Астраханскую духовную семинарию, в 1921 году — Казанскую Духовную академию. В 1912 году женился на дочери протоиерея Вячеслава Соллертинского Марии. В том же году рукоположен в сан священника. В разное время служил в храмах при пороховом заводе и для слепых, в станице Ладожской на Кубани.
С 1925 года проживал в Москве: регент во Введенском храме («Введение на Платочках»), священник церкви Введения во храм Пресвятой Богородицы на Введенской площади, духовник Покровской общины сестер милосердия в храме Покрова Пресвятой Богородицы в Рубцове, настоятель храма святителя Николая в Покровском. С 1932 по 1935 годы служил в Воскресенском храме на Семеновском кладбище, а с 1935 года — в церкви Рождества Хрис­това в Измайлове.
Неоднократно арестовывался. 19 ноября 1937 года приговорен к высшей мере наказания и через два дня расстрелян в поселке Бутово Московской области.
Реабилитирован 26 мая 1989 года.
Прославлен в лике Собора новомучеников и исповедников Российских XX века 16 июля 2005 года.

…Из четверых братьев Ансимовых — будущих священников — старший, Павел, первым окончил семинарию. Как и полагается, он женился, и теперь вместе с женой, которая только что объявила, что счастлива ожиданием ребенка, едет в Казань, где ему предстоит учеба в духовной академии. Ни отец, ни дед не могли и мечтать об академии. Они были простыми тружениками храмов. Но Павел — он станет настоящим богословом…
Казань. Академия. Латынь, древнегречес­кий… Сократ, Платон, Аристотель, Гомер… Столпы богословской мысли всех времен… Общение с крупнейшими педагогами… И не беда, что там, в Петербурге, опять какие-то волнения, а по Казани ходят взбудораженные студенты и курсистки и выкрикивают невнятные лозунги. Не беда, что у торговцев пропали продукты и академического пайка не хватает на молодую семью. Не беда, что бунтари бросают камни в профессоров и учащихся в рясах. В стенах Академии все шло счастливо.
Через три года родились сыновья-близнецы, которых назвали в честь дедов Георгием и Вячеславом. И вот тут пришлось хлебнуть горюшка. Голод, нарастающая травля… У матери на кормление двух младенцев не хватало молока. Один из сыновей умер. Другой еле дышал. Пришлось Павлу отправить семью к родственникам под Астрахань, а самому поскорее заканчивать учебу. Никакой аспирантуры, никакой преподавательской практики — лишь бы поскорее получить приход и начать трудиться, чтобы прокормить семью.
И вот по уже разоренной южной окраине России пешком, иногда выпрашивая милос­тыню, семья пробирается к месту назначения — в станицу Ладожскую, что под Краснодаром. По дороге потеряли и второго сына…
В станице попу, как это водится у казаков, дали земельный надел, лошадь, корову, двор — и — живи. Пиши, сей, убирай, молоти… Всем этим пришлось заниматься выпускнику Духовной академии и выпускнице Высших женских курсов. Но главное — священничес­кое служение. Исповедовать, причащать, соборовать, крестить, венчать — в станице и за много верст от нее, в снег и в град, в жару и зимнюю стужу…
Служить же становится все тяжелее. В Моск­ве сообщили, что Бога нет. Об этом же твердят заезжие агитаторы. Некоторые из них уже являлись в храм и во время богослужения стояли с винтовками, в шапках, выкрикивая кощунственные лозунги, а кто-то даже положил окурок на блюдо для подаяния. То и дело проходят через станицу вооруженные отряды — не понять, чьи: требуют, отбирают, конфис­ковывают. Запрет следует за запретом: нельзя звонить, нельзя устраивать крестные ходы. Грозятся запретить крестины и венчания…
Молодой священник ясно ощущал, что падение царского трона стало началом ожесточенной борьбы с Церковью, с православием.
И вот закрыли храм. Накануне храмового праздника кто-то приклеил на дверь маленькую бумажку со смазанной печатью. Приготовления к празднику, радостное его ожидание вмиг оказались попранными. Молча стоял священник на ступенях осиротевшего храма… Оставалось лишь молиться. Не о себе — о стране, о Церкви, о вере.

* * *Священник Павел Ансимов с женой Марией Вячеславовной, дочерью Надеждой и сыном Георгием. 23 июля 1927 года

Наконец вышло постановление новой влас­ти: храм сломать, а священников выселить, а то и арестовать. В Ладожской дальше оставаться было нельзя. О братьях и матери отец Павел знал только, что их разбросало по стране. Когда и куда — неизвестно. Смог подать о себе весточку из Москвы лишь отец жены, сообщивший, что в подмосковном селе Черкизове есть место церковного регента. Пусть регент — только бы быть в храме, участ­вовать в богослужении!
В Черкизове, ставшем пригородом Моск­вы, только два здания были каменными — церковь и аптека. В начале ХХ века тут жили кустари, извозчики, рабочие здешней ткацкой фабрики. Они и назвали храм, куда ходили, «Введения на Платочках». Сюда-то и требовался регент. Отец Павел взял в руки камертон. Однако хора как такового не существовало. Раньше на клиросе пели ткачи, потом, когда закрыли фабрику, — способные из прихожан, а теперь, когда за участие в церковной службе можно было попасть «на заметку», в хоре мало кто отваживался остаться. Люди уходили один за другим. И все чаще регент пел один. Но он не сдавался — нашел каких-то четверых бродячих слепых, поющих молитвы на перекрестках черкизовских улиц, и привел их в храм, предварительно окрестив. Однако вскоре и этот храм закрыли. Имущест­во конфисковали. Так отец Павел перестал быть и регентом. И все больше утверждался в мысли, пришедшей еще в Ладожской, что теперь молиться надо не о хлебе насущном, а о вере, о православии, о Церкви. Ибо храмы разоряют, священников либо арестовывают, либо изгоняют. Разрушен Вознесенский монастырь, закрыт Чудов, превращен в тюрьму Сретенский, уничтожены Воскресенские ворота с Иверской часовней… В этом губительном вихре совсем незаметной прошла смерть престарелого настоятеля Введенского храма на Введенской площади. Прихожане искали нового настоятеля. Отец Павел попросился на опустевшее место — и был миг великого счастья, когда народ избрал его. Однако миг сей оказался и началом крестного пути молодого священника. Гонения на Церковь были в самом разгаре. Рабочие находившегося по соседству электролампового завода предложили отцу Павлу закрыть храм и переоборудовать его под клуб, а самому стать завклубом. И когда он отверг это предложение, рабочий комитет стал ходатайствовать о сносе храма и строительстве на его месте клуба. Защиты не было. Храм в конце концов закрыли, потом разрушили, выстроив-таки на его фундаменте клуб, а отца Павла арестовали.

* * *

На первый раз ограничились беседой. Отцу Павлу порекомедовали снять с себя сан и устроиться либо счетоводом, либо бухгалтером, либо работником клуба, музея. Пос­ле категорического отказа беседу прервали и тычками в спину выпроводили из тюрьмы. И вот отец Павел опять на улице — без храма, без средств к существованию. Его с голодающей семьей приютили прихожане. Однажды ночью отец Павел услышал грохот — это взорвали храм Христа Спасителя…

* * *

Выброшенные на улицу после разрушения Вознесенского монастыря его замечательные мастерицы-золотошвейки нашли себе пристанище в Покровской обители. Это было сест­ричество, приют в старинном Никольском храме на Бакунинской улице. Сестрам и насельницам приюта требовался пастырь, так как прежнего батюшку — отца Георгия Горева, клирика храма святителя Николая, — арестовали. Тут-то сестры и попросили только что освобожденного из тюрьмы отца Павла быть их духовником. И вновь счастье пастырского служения оказалось кратким: последовал очередной арест.
Бутырки. Сначала одиночка, допросы сутками. Потом камера, набитая уголовниками. Через полгода вышел из тюрьмы неузнаваемым. Но зато храм святителя Николая ждал. И отец Павел, уже прекрасно знающий, чем ему может это грозить, сразу вернулся к своему служению. Полгода вдохновенного пас­тырского труда под дамокловым мечом ожидания: вот эта минута — последняя. Наконец закрыли и Никольский храм. Под проливным дождем, сжимая маленького сына, отец Павел смотрел, как веревками тянут крест с купола. Плакало небо…
Близ Семеновской площади был Воскресенский храм при кладбище. Туда направили отца Павла. Ни помощников, ни хора, ни даже молящихся — приходили только те, кто хоронил близких. Уже даже и утомительно повторять: храм вскоре закрыли.

* * *

Последнее земное пристанище отца Павла — храм Рождества Христова в Измайлове. Там его арестовали в третий раз. После новых тюремных мытарств отец Павел вернулся едва живой — еле-еле мог перекреститься дрожащей рукой. И все же продолжал служить. В голодной рушащейся Москве маленький храм на окраине представлял собой один из редких островков духовности, горячей взывающей молитвы. И люди тянулись сюда, как тонущие в океане из последних сил плывут к спасительному маяку. Молитва отца Павла была тем пламеннее, чем тверже становилась уверенность: очередного погрома не миновать. Так и случилось. 2 ноября 1937 года свершился четвертый арест.

В Лефортовской тюрьме. Фотография 1934—1935 годов* * *

…ужасный ноябрь. С каждым днем все холоднее, а сегодня после вчерашних дождей подморозило и пошел снег. Мама, а с нею и мы с сестрой, в отчаянии. Уже почти месяц назад отца арестовали — и никаких следов. Все тюрьмы Москвы обойдены по нескольку раз — «нет сведений». Исчез.
Обойдя тюрьмы с не принятой нигде посылкой (сухари, сахар, папиросы для обмена), мама, так и не сняв пальто, в съехавшем платке бессильно сидит в кухне. Я пришел из школы, налил ей в кружку чая — она не притронулась. Сейчас вернется сестра, она с ребенком пошла на рынок за картошкой.
Оторвали от нас отца — как отняли опору, и мы, потерянные, сразу обнищавшие, тычемся в поисках, похожие на брошенных щенят. Все чаще в наших предположениях и натужных фантазиях о способе и форме поиска звучит: «Комсомольская площадь». Эта вокзальная площадь имела в те скорбные годы, кроме «транспортной», еще одно, скрытое, назначение. С перрона Ленинградского вокзала (а, может быть, и с других тоже) ночами в определенные дни недели тайно отправлялись поезда со ссыльными. Тайно потому, что в момент перегрузки осужденных из «воронков» в вагоны они могли, несмотря на конвойный кордон, увидеться с пришедшими к скорбному поезду близкими, перемолвиться с ними последним словом, получить посылку. Это был и для остающихся на воле шанс увидеться напоследок с арестованными родственниками, друзьями. Однако недостаточно знать, когда и во сколько поезд, нужно еще и заблаговременно попасть на платформу. Но как попасть? Охрана строго пресекает подобные попытки. Здесь существовали разные хитрости и уловки, о которых много говорилось в тюремных очередях.
В конце концов мы с сестрой, видя, что мама уже обессилела от бесконечных просьб, унижений, скитаний по тюрьмам, решили пойти «на Комсомольскую». Съездили к вокзалу. Знатоки нам сказали, что самый верный способ миновать охрану — взять билет на ночной поезд на Тверь. Мы взяли. Стали ждать ночи — заботливо закутанные мамой, с посылкой в руках, увязанной так, чтобы ее можно было бросить и она не развязалась. С наступлением ночи двинулись на «прорыв» кордона.
На площади уже стояли ряды солдат. Оставался только узкий проход для тех, кому на тверской поезд. Прошли в вокзал. Там полутьма, сидят и бродят люди. Обострившимся околотюремным чутьем мы сразу определяем, кто из них едет в Тверь, а кто — вроде нас. Эти мнимые «тверичи» нас тоже распознали. Сказали, что когда объявят посадку на Тверь, а «нашего» состава еще не будет, вокзал начнут очищать, и всем необходимо где-то укрыться. Одна старая женщина в мятой шляпке посоветовала сестре на время «очистки» повести меня в мужской туалет — «мальчику нужно!»
Объявили посадку на Тверь-Бологое. Почти одновременно с задвигавшимися пассажирами по залу пошли патрули с проверкой билетов. Мы, поняв, что нас могут попрос­ту конвоировать на тверской поезд, юркнули в туалет. Из-за двери видели, как людей, не имеющих билета на Тверь, отправили к выходу на площадь. Мы следили за женщиной в шляпке. У нее тоже был билет на Тверь, и она, предъявив его, пошла на перрон. Ее пропустили. Выходя на перрон, она оглянулась: сигнал нам. Мы вышли, предъявили билеты и тоже были пропущены.
Перрон. Застыли на перепутьи. Слева — «наша» платформа, далеко справа — «тверская». По билетам нам направо, а надо налево. Оказывается, таких, как мы, немало. Все бродят по перрону, будто в поисках нужного поезда. Но нас перехитрили. Патрули, что ходили по залу, вышли на перрон и направились налево к «нашей» платформе. Дойдя до ее начала, выстроились цепью, таким образом отрезав платформу от перрона, где находились мы. Теперь на платформу не проникнет никто.

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию