restbet restbet tv restbet giriş restbet restbet güncel restbet giriş restbet restbet giriş restizle betpas betpas giriş pasizle betpas betpas giriş pasizle iskambil oyunları rulet nasıl oynanır blackjack nasıl oynanır

Поиск

«Надо, чтобы русские всегда помнили о русских»

«Надо, чтобы русские всегда помнили о русских»

«Надо, чтобы русские всегда помнили о русских»


Митрофорный протоиерей Давид Чубов. Фотография 1940-х — начала 1950-х годовОтправившись в 1998 году в поездку по маршруту Альпийского похода войск Александра Суворова, я тогда же попытался разыскать в Цюрихе могилу протоиерея Давида Чубова, о чем меня попросили его близкие.
…В 1920 году в станицу Старощербиновскую Ейского района Краснодарского края пришли красные. Местного священника отца Давида арестовали, заперли в сарае и утром собирались расстрелять. Однако станичники сделали пролом в стене сарая и помогли уважаемому пастырю и его брату Федору бежать. Семья священника — матушка Екатерина Моисеевна, две дочери и сын — осталась. Давид Антонович сначала попал в Болгарию. Последние письма от него пришли оттуда в 1927 году, а потом связь оборвалась…
Я искал в Цюрихе следы отца Давида, не имея там ни знакомых, ни адресов. Эти поиски сами по себе оказались захватывающим приключением.
Первым вспомнил об отце Давиде известный борец за спасение культурных и исторических ценностей России барон Эдуард Александрович Фальц-Фейн.
— По мне, он был лучшим из священников, которых я знавал в Цюрихе. Я посещал его службы, наслышан о нем, но не был с ним на короткой ноге.
На приеме в посольстве РФ в Берне я встретился с настоятелем Воскресенской церкви в Цюрихе отцом Венедиктом, который лично ничего не знал о судьбе протоиерея Давида, так как тот служил в храме Русской Зарубежной Церкви, но пообещал содействие.
В последний день поездки у нас была программа в Базеле, и я твердо решил хотя бы на два-три часа вырваться в Цюрих. Утром у администратора гостиницы раздобыл адрес православного храма: Гальденбахерштрассе, 2. В Цюрих приехал на поезде в четвертом часу. На вокзале в справочном бюро купил карту города. И с этой минуты и до возвращения в Базель я едва ли не физически ощущал незримое присутствие отца Давида. Он помогал мне в поисках. Видно, его тоска по родине была столь острой, что ему очень хотелось «найтись» — пусть даже после смерти. Тогда я убедился, что чудеса есть на свете.
На Гальденбахерштрассе я нашел дом, в котором помещается храм Покрова Пресвятой Богородицы. Он был заперт, и я стал ждать священника к субботней всенощной, назначенной на 17 часов. В половине пятого он подъехал — отец Петер Штурм. Так я оказался в храме Русской Зарубежной Церкви, где когда-то служил протоиерей Давид. Храм расположен в полуподвале, но выглядит уютным, приветливым, благодатным. Священник принял меня любезно, однако сообщил, что почти ничего не знает об отце Давиде.
— В церкви московского прихода на Кинкельштрассе есть прихожанка Елена Георгиевна Месерле. Она должна помнить о нем. Отец Давид с матушкой Екатериной Моисеевной. Фотография начала 1900 годов
Счет времени у меня шел на минуты — и я рванулся на поиски храма на Кинкельштрассе, надеясь встретить там отца Венедикта. Язык довел меня до искомой улицы. Однако где здесь храм? Я принялся расспрашивать редких прохожих. Один из них довольно неопределенно махнул рукой в сторону высокого здания. Я устремился в том направлении, заглянул под арку, ведущую во двор, — и тут навстречу вышла женщина со словами: «Вы ищете церковь?».
Передо мной была Елена Георгиевна Месерле собственной персоной. Оказывается, во время моих блужданий по Кинкельштрассе в искомом мною храме молилась какая-то женщина, впервые пришедшая туда. Внезапно она обратилась к Елене Георгиевне: «Мне кажется, что кто-то ищет церковь».
Отца Венедикта не оказалось: он неожиданно уехал в Турин. Всенощную отменили, а Елена Георгиевна, казначей прихода, осталась предупредить прихожан. Ну разве не чудо?.. И вот мы встретились.
— А могилы отца Давида вы не найдете, она уже не существует, — сразу огорчила она меня.
Настоятель скончался в 1956 году, срок аренды захоронения на кладбище истек в 1981-м, но Совет Зарубежной Церкви аренду не продлил.
— Мы очень горевали, когда узнали, что могилы нет, — вздохнула Елена Георгиевна. — В Цюрих отец Давид попал в середине 1930-х годов. Он был священником старого закала. Мы очень гордились им.
Служил протоиерей Давид ревностно, до педантизма берег традиции. По рассказам прихожан, он выступал против всячес­ких церковных реформ, искажающих суть православной веры, ослабляющих ее. Его возмущала сама мысль о том, будто «Церковь всегда обновляется». Истинное понимание Церкви иное: она вечна и тем самым испокон веков нова. «Нововведений» жаждут только еретики.
Некоторое время спустя я повстречал художницу, скульптора, поэта, писателя, композитора, теолога Валерию Флориановну Даувальдер (в 1943 году отец Давид крестил ее новорожденную дочь), от которой также узнал некоторые подробности.
— Отец Давид полагал, что если каждый священник будет вносить что-то от себя в богослужение и в принципы веры, мы потеряем традиции, историческую подлинность и саму веру.
Судя по рассказам, отец Давид очень любил свою церковь, которая заменяла ему родину и семью. 12 мая 1942 года к Пасхе Валерия Флориановна подарила Покровскому храму написанную ею икону «Воскресение Христово». Как священник был тронут! «Бедная убогая наша церквочка, украшенная художественно исполненным святым образом!» — выразил он свои чувства в благодарственном письме.
Отец Давид (слева)с братом Федором. Фотография 1910-х годовЕго идеалом был преподобный Серафим Саровский, которого он называл «великим и любвеобильным угодником Божиим». Иконки с изображением преподобного протоиерей Давид в благословение дарил духовным чадам. Он ревностно ухаживал за храмом. Виктория Ивановна Месерле, свекровь Елены Георгиевны, шила церковные облачения, рясы, подрясники.
— Это был строгий, но добрый пастырь, — вспоминает Елена Георгиевна. — Жил и вел себя скромно, просто, ко всем относился внимательно, по-человечески. Моя свекровь помнила об этом добром заботливом человеке всю жизнь и очень много рассказывала о нем, ставила его в пример. Церковь всегда была полна народу. Всем хотелось попасть к нему на службу. Его очень любили сербы. К нам ходили болгары, греки.
Отец Давид являлся духовным отцом первой жены Альберта Эйнштейна — сербки Милевы Марич. Выдающийся физик и математик, она помогла Эйнштейну во многих его открытиях. Однако их совместная жизнь сложилась трагично, они в конце концов расстались. Когда Милева Марич умерла, отец Давид отпевал ее.
Удивительной душевной красоты женщина, Софья Андреевна Излер, у которой отец Давид стоял на квартире, пела в церковном хоре. 2 сентября 1956 года после кончины отца Давида она писала:
«В нашей семье батюшка прожил почти 20 лет, и я всегда заботилась о нем как о родном. Он был такой добрый, чудесный человек. Я как секретарь нашего церковного совета и заменяющая псаломщика сопровож­дала батюшку на все требы, была его переводчицей и ухаживала за ним все последние годы, когда после смерти его брата, Федора Антоновича, батюшка стал хворать сердцем».
После скоропостижной кончины брата отец Давид в письме от 23 июля 1953 года сетовал на то, что в эмиграции русские люди теряют свои корни. «Здесь нет собственно эмиграции, все так называемые «русские швейцарцы», но теперь, за тридцать с лишним лет, первое — «русские» — отпало и осталось только второе — «швейцарцы», да и сами они чуть что теперь кричат: «Мы швейцарцы!», хотя, по совести сказать, они теперь ни русские, ни швейцарцы. Вот среди таких «перевертней» и тяжелее чувствуется, когда родной человек отошел от мира сего».
— Как он тосковал о родине и о близких! — говорит Елена Георгиевна. — Все старые эмигранты — чего не могу сказать о новых — бесконечно любили Россию. Ностальгия у всех нас была — не выразить в словах! До Цюриха я жила с родителями во Франции, учила там русский язык, надеясь вернуться. Мы общались на русском языке. Россия для каждого была мечтой, мы день и ночь думали о ней. Года три назад сюда приезжал Патриарх Мос­ковский и всея Руси Алексий II. Для всех нас, и для меня особенно, это было великое событие, и в те дни я вспоминала о батюшке…
«Каждый христианин, любя весь мир человеческий, который находится под управлением одного Царя Небесного, в то же время должен иметь особенную любовь к своему Отечеству — ибо Отечество сие не произвольно им выбрано, но самим Богом указано ему посредством рождения. Что же собственно до Русской земли, то она не иначе и называлась прежде в истории, как «Святая Русь», «святая земля». Посему не любить Отечество и предпочитать ему другие государства столь же низко и неблагодарно, как не любить родителей своих, оказывая привязанность к посторонним лицам, непричастным к рождению и воспитанию». Отец Давид руководствовался этими словами из пособия по православному нравственному богословию, утвержденного к изданию Санкт-Петербургским Духовным цензурным комитетом 29 февраля 1900 года.
В 1923 году отец Давид создал Фонд спасения России, который тогда, однако, быстро заглох. В Швейцарии вместе с церковным старостой Екатериной Сергеевной Фишер батюшка возобновил его. «Только теперь деньгами сами распоряжаемся, так как бывший, первый Фонд начальство разбазарило и теперь нет от него и следа, <…> — сообщал священник в одном из писем. — Конечно, громадное большинство средств поступает в Фонд от самой г-жи Фишер. Фонд наш работает очень хорошо, и многие получают помощь, не зная, откуда и от кого она. Вот это дело и поддерживает меня, а разрослось оно очень уже широко. Я являюсь генеральным секретарем Фонда, и вся почти переписка и ведение дела лежит на мне».
— На 150-летие похода А. В. Суворова в Швейцарию 24-25 сентября 1949 года отец Давид с хором, в котором пела моя свекровь (примерно восемь-девять человек), ездил служить панихиду к мемориалу павших в Альпах суворовских воинов у Чертова моста и на Сен-Готарде, — рассказывала Елена Георгиевна. — Моя свекровь тогда вспоминала его слова: «Надо, чтобы русские всегда помнили о русских».
Любое событие, связанное с Россией, сближало изгнанников, собирало их вместе. Валерия Флориановна рассказывала, как батюшка устроил общее посещение концерта Ф. И. Шаляпина. Отец Давид с братом Федором. Фотография 1940-х— начала 1950-х годов
— На русские концерты ходили мы все.
Цюрих хорош для приезжих, но не для жизни. Он тяжел, замкнут, равнодушен, сыт, даже пресыщен. В нем нет романтики. Ему нет дела до судьбы отдельного человека, тем более эмигранта. В такой обстановке отец Давид жил остаток жизни. Нам трудно почувствовать себя в положении людей, которым, по их словам, «одиноко бывает и горько просыпаться в чужих городах». Существовать вне родины, вдали от близких — мученичество. К чужбине нельзя привыкнуть, ибо на ней до последнего вздоха чувствуешь себя вынужденным странником. Но отец Давид нес свой тяжкий крест достойно.
Валерия Флориановна:
— Он знал только русский язык. Будучи цельной натурой, боялся, что изучение другого языка нарушит эту внутреннюю целостность.
«Как он был одинок!» — не сговариваясь, в один голос восклицали мои собеседницы при первой встрече. Можно представить себе тоску отца Давида, который знал, что где-то в недоступной для него России, в СССР живут жена, дочери, сын, внуки… В семейном архиве хранится его фотография — светлый лик, высокий лоб, открытый взгляд, присланная им супруге с надписью: «Моей бесконечно любимой, болезненно оторванной половине».
«Живу я потихонечку и полегонечку. Пока, слава Богу, ноги еще носят, но уже идти на горку, хотя бы и малый подъем был, — тяжело, — описывал он свое житье-бытье. — Служу Богу моему, дондеже живу; жду конца, который, вероятно, не за горами. Смерти не боюсь, боюсь долгой безпомощной болезни».
Внезапный уход брата подорвал его силы. «Его смерть отобрала у меня по крайней мере 50 процентов энергии, бывшей у меня до его кончины», — признавался отец Давид. Три года спустя скончался он сам. В последние месяцы, когда болезнь обострилась, служил только раз в неделю.
«Он не боялся смерти, готовился к ней, причастился Святых Даров, говорил мне, что устал от жизни, — писала о последних минутах батюшки Софья Андреевна. — Я почти все время была при нем. Умер он во сне 14 августа в 6 часов утра. Тихо, спокойно. Лицо его было такое хорошее, светлое, словно он рад, что спит и ничего у него больше не болит. Приехал владыка Леонтий1, обмыл его маслом и облачил в собственное облачение, вывезенное еще из России, темно-лилового бархата. Отпевание было в нашей церкви торжественное. Служил архиепископ Иоанн из Парижа2 и три священника. В гроб владыка насыпал русскую землю, которую батюшка при себе хранил всю жизнь и велел мне всыпать ее ему в гроб. Цветов и венков было множество. Люди плакали, все его любили. А я потеряла как будто родного отца».
«Отец Давид не оставил никаких материальных ценностей, — писала далее Софья Андреевна. — Он завещал мне сохранить все его фотографии, письма и проповеди. Иконы и книги — в церковь».
После его кончины тридцать прихожан покинули храм и перешли в Воскресенскую церковь Московской Патриархии. Но все они берегли добрую память о своем священнике.

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию