Поиск

«Надо, чтобы русские всегда помнили о русских»

«Надо, чтобы русские всегда помнили о русских»

«Надо, чтобы русские всегда помнили о русских»


Митрофорный протоиерей Давид Чубов. Фотография 1940-х — начала 1950-х годовОтправившись в 1998 году в поездку по маршруту Альпийского похода войск Александра Суворова, я тогда же попытался разыскать в Цюрихе могилу протоиерея Давида Чубова, о чем меня попросили его близкие.
…В 1920 году в станицу Старощербиновскую Ейского района Краснодарского края пришли красные. Местного священника отца Давида арестовали, заперли в сарае и утром собирались расстрелять. Однако станичники сделали пролом в стене сарая и помогли уважаемому пастырю и его брату Федору бежать. Семья священника — матушка Екатерина Моисеевна, две дочери и сын — осталась. Давид Антонович сначала попал в Болгарию. Последние письма от него пришли оттуда в 1927 году, а потом связь оборвалась…
Я искал в Цюрихе следы отца Давида, не имея там ни знакомых, ни адресов. Эти поиски сами по себе оказались захватывающим приключением.
Первым вспомнил об отце Давиде известный борец за спасение культурных и исторических ценностей России барон Эдуард Александрович Фальц-Фейн.
— По мне, он был лучшим из священников, которых я знавал в Цюрихе. Я посещал его службы, наслышан о нем, но не был с ним на короткой ноге.
На приеме в посольстве РФ в Берне я встретился с настоятелем Воскресенской церкви в Цюрихе отцом Венедиктом, который лично ничего не знал о судьбе протоиерея Давида, так как тот служил в храме Русской Зарубежной Церкви, но пообещал содействие.
В последний день поездки у нас была программа в Базеле, и я твердо решил хотя бы на два-три часа вырваться в Цюрих. Утром у администратора гостиницы раздобыл адрес православного храма: Гальденбахерштрассе, 2. В Цюрих приехал на поезде в четвертом часу. На вокзале в справочном бюро купил карту города. И с этой минуты и до возвращения в Базель я едва ли не физически ощущал незримое присутствие отца Давида. Он помогал мне в поисках. Видно, его тоска по родине была столь острой, что ему очень хотелось «найтись» — пусть даже после смерти. Тогда я убедился, что чудеса есть на свете.
На Гальденбахерштрассе я нашел дом, в котором помещается храм Покрова Пресвятой Богородицы. Он был заперт, и я стал ждать священника к субботней всенощной, назначенной на 17 часов. В половине пятого он подъехал — отец Петер Штурм. Так я оказался в храме Русской Зарубежной Церкви, где когда-то служил протоиерей Давид. Храм расположен в полуподвале, но выглядит уютным, приветливым, благодатным. Священник принял меня любезно, однако сообщил, что почти ничего не знает об отце Давиде.
— В церкви московского прихода на Кинкельштрассе есть прихожанка Елена Георгиевна Месерле. Она должна помнить о нем. Отец Давид с матушкой Екатериной Моисеевной. Фотография начала 1900 годов
Счет времени у меня шел на минуты — и я рванулся на поиски храма на Кинкельштрассе, надеясь встретить там отца Венедикта. Язык довел меня до искомой улицы. Однако где здесь храм? Я принялся расспрашивать редких прохожих. Один из них довольно неопределенно махнул рукой в сторону высокого здания. Я устремился в том направлении, заглянул под арку, ведущую во двор, — и тут навстречу вышла женщина со словами: «Вы ищете церковь?».
Передо мной была Елена Георгиевна Месерле собственной персоной. Оказывается, во время моих блужданий по Кинкельштрассе в искомом мною храме молилась какая-то женщина, впервые пришедшая туда. Внезапно она обратилась к Елене Георгиевне: «Мне кажется, что кто-то ищет церковь».
Отца Венедикта не оказалось: он неожиданно уехал в Турин. Всенощную отменили, а Елена Георгиевна, казначей прихода, осталась предупредить прихожан. Ну разве не чудо?.. И вот мы встретились.
— А могилы отца Давида вы не найдете, она уже не существует, — сразу огорчила она меня.
Настоятель скончался в 1956 году, срок аренды захоронения на кладбище истек в 1981-м, но Совет Зарубежной Церкви аренду не продлил.
— Мы очень горевали, когда узнали, что могилы нет, — вздохнула Елена Георгиевна. — В Цюрих отец Давид попал в середине 1930-х годов. Он был священником старого закала. Мы очень гордились им.
Служил протоиерей Давид ревностно, до педантизма берег традиции. По рассказам прихожан, он выступал против всячес­ких церковных реформ, искажающих суть православной веры, ослабляющих ее. Его возмущала сама мысль о том, будто «Церковь всегда обновляется». Истинное понимание Церкви иное: она вечна и тем самым испокон веков нова. «Нововведений» жаждут только еретики.
Некоторое время спустя я повстречал художницу, скульптора, поэта, писателя, композитора, теолога Валерию Флориановну Даувальдер (в 1943 году отец Давид крестил ее новорожденную дочь), от которой также узнал некоторые подробности.
— Отец Давид полагал, что если каждый священник будет вносить что-то от себя в богослужение и в принципы веры, мы потеряем традиции, историческую подлинность и саму веру.
Судя по рассказам, отец Давид очень любил свою церковь, которая заменяла ему родину и семью. 12 мая 1942 года к Пасхе Валерия Флориановна подарила Покровскому храму написанную ею икону «Воскресение Христово». Как священник был тронут! «Бедная убогая наша церквочка, украшенная художественно исполненным святым образом!» — выразил он свои чувства в благодарственном письме.
Отец Давид (слева)с братом Федором. Фотография 1910-х годовЕго идеалом был преподобный Серафим Саровский, которого он называл «великим и любвеобильным угодником Божиим». Иконки с изображением преподобного протоиерей Давид в благословение дарил духовным чадам. Он ревностно ухаживал за храмом. Виктория Ивановна Месерле, свекровь Елены Георгиевны, шила церковные облачения, рясы, подрясники.
— Это был строгий, но добрый пастырь, — вспоминает Елена Георгиевна. — Жил и вел себя скромно, просто, ко всем относился внимательно, по-человечески. Моя свекровь помнила об этом добром заботливом человеке всю жизнь и очень много рассказывала о нем, ставила его в пример. Церковь всегда была полна народу. Всем хотелось попасть к нему на службу. Его очень любили сербы. К нам ходили болгары, греки.
Отец Давид являлся духовным отцом первой жены Альберта Эйнштейна — сербки Милевы Марич. Выдающийся физик и математик, она помогла Эйнштейну во многих его открытиях. Однако их совместная жизнь сложилась трагично, они в конце концов расстались. Когда Милева Марич умерла, отец Давид отпевал ее.
Удивительной душевной красоты женщина, Софья Андреевна Излер, у которой отец Давид стоял на квартире, пела в церковном хоре. 2 сентября 1956 года после кончины отца Давида она писала:
«В нашей семье батюшка прожил почти 20 лет, и я всегда заботилась о нем как о родном. Он был такой добрый, чудесный человек. Я как секретарь нашего церковного совета и заменяющая псаломщика сопровож­дала батюшку на все требы, была его переводчицей и ухаживала за ним все последние годы, когда после смерти его брата, Федора Антоновича, батюшка стал хворать сердцем».
После скоропостижной кончины брата отец Давид в письме от 23 июля 1953 года сетовал на то, что в эмиграции русские люди теряют свои корни. «Здесь нет собственно эмиграции, все так называемые «русские швейцарцы», но теперь, за тридцать с лишним лет, первое — «русские» — отпало и осталось только второе — «швейцарцы», да и сами они чуть что теперь кричат: «Мы швейцарцы!», хотя, по совести сказать, они теперь ни русские, ни швейцарцы. Вот среди таких «перевертней» и тяжелее чувствуется, когда родной человек отошел от мира сего».
— Как он тосковал о родине и о близких! — говорит Елена Георгиевна. — Все старые эмигранты — чего не могу сказать о новых — бесконечно любили Россию. Ностальгия у всех нас была — не выразить в словах! До Цюриха я жила с родителями во Франции, учила там русский язык, надеясь вернуться. Мы общались на русском языке. Россия для каждого была мечтой, мы день и ночь думали о ней. Года три назад сюда приезжал Патриарх Мос­ковский и всея Руси Алексий II. Для всех нас, и для меня особенно, это было великое событие, и в те дни я вспоминала о батюшке…
«Каждый христианин, любя весь мир человеческий, который находится под управлением одного Царя Небесного, в то же время должен иметь особенную любовь к своему Отечеству — ибо Отечество сие не произвольно им выбрано, но самим Богом указано ему посредством рождения. Что же собственно до Русской земли, то она не иначе и называлась прежде в истории, как «Святая Русь», «святая земля». Посему не любить Отечество и предпочитать ему другие государства столь же низко и неблагодарно, как не любить родителей своих, оказывая привязанность к посторонним лицам, непричастным к рождению и воспитанию». Отец Давид руководствовался этими словами из пособия по православному нравственному богословию, утвержденного к изданию Санкт-Петербургским Духовным цензурным комитетом 29 февраля 1900 года.
В 1923 году отец Давид создал Фонд спасения России, который тогда, однако, быстро заглох. В Швейцарии вместе с церковным старостой Екатериной Сергеевной Фишер батюшка возобновил его. «Только теперь деньгами сами распоряжаемся, так как бывший, первый Фонд начальство разбазарило и теперь нет от него и следа, <…> — сообщал священник в одном из писем. — Конечно, громадное большинство средств поступает в Фонд от самой г-жи Фишер. Фонд наш работает очень хорошо, и многие получают помощь, не зная, откуда и от кого она. Вот это дело и поддерживает меня, а разрослось оно очень уже широко. Я являюсь генеральным секретарем Фонда, и вся почти переписка и ведение дела лежит на мне».
— На 150-летие похода А. В. Суворова в Швейцарию 24-25 сентября 1949 года отец Давид с хором, в котором пела моя свекровь (примерно восемь-девять человек), ездил служить панихиду к мемориалу павших в Альпах суворовских воинов у Чертова моста и на Сен-Готарде, — рассказывала Елена Георгиевна. — Моя свекровь тогда вспоминала его слова: «Надо, чтобы русские всегда помнили о русских».
Любое событие, связанное с Россией, сближало изгнанников, собирало их вместе. Валерия Флориановна рассказывала, как батюшка устроил общее посещение концерта Ф. И. Шаляпина. Отец Давид с братом Федором. Фотография 1940-х— начала 1950-х годов
— На русские концерты ходили мы все.
Цюрих хорош для приезжих, но не для жизни. Он тяжел, замкнут, равнодушен, сыт, даже пресыщен. В нем нет романтики. Ему нет дела до судьбы отдельного человека, тем более эмигранта. В такой обстановке отец Давид жил остаток жизни. Нам трудно почувствовать себя в положении людей, которым, по их словам, «одиноко бывает и горько просыпаться в чужих городах». Существовать вне родины, вдали от близких — мученичество. К чужбине нельзя привыкнуть, ибо на ней до последнего вздоха чувствуешь себя вынужденным странником. Но отец Давид нес свой тяжкий крест достойно.
Валерия Флориановна:
— Он знал только русский язык. Будучи цельной натурой, боялся, что изучение другого языка нарушит эту внутреннюю целостность.
«Как он был одинок!» — не сговариваясь, в один голос восклицали мои собеседницы при первой встрече. Можно представить себе тоску отца Давида, который знал, что где-то в недоступной для него России, в СССР живут жена, дочери, сын, внуки… В семейном архиве хранится его фотография — светлый лик, высокий лоб, открытый взгляд, присланная им супруге с надписью: «Моей бесконечно любимой, болезненно оторванной половине».
«Живу я потихонечку и полегонечку. Пока, слава Богу, ноги еще носят, но уже идти на горку, хотя бы и малый подъем был, — тяжело, — описывал он свое житье-бытье. — Служу Богу моему, дондеже живу; жду конца, который, вероятно, не за горами. Смерти не боюсь, боюсь долгой безпомощной болезни».
Внезапный уход брата подорвал его силы. «Его смерть отобрала у меня по крайней мере 50 процентов энергии, бывшей у меня до его кончины», — признавался отец Давид. Три года спустя скончался он сам. В последние месяцы, когда болезнь обострилась, служил только раз в неделю.
«Он не боялся смерти, готовился к ней, причастился Святых Даров, говорил мне, что устал от жизни, — писала о последних минутах батюшки Софья Андреевна. — Я почти все время была при нем. Умер он во сне 14 августа в 6 часов утра. Тихо, спокойно. Лицо его было такое хорошее, светлое, словно он рад, что спит и ничего у него больше не болит. Приехал владыка Леонтий1, обмыл его маслом и облачил в собственное облачение, вывезенное еще из России, темно-лилового бархата. Отпевание было в нашей церкви торжественное. Служил архиепископ Иоанн из Парижа2 и три священника. В гроб владыка насыпал русскую землю, которую батюшка при себе хранил всю жизнь и велел мне всыпать ее ему в гроб. Цветов и венков было множество. Люди плакали, все его любили. А я потеряла как будто родного отца».
«Отец Давид не оставил никаких материальных ценностей, — писала далее Софья Андреевна. — Он завещал мне сохранить все его фотографии, письма и проповеди. Иконы и книги — в церковь».
После его кончины тридцать прихожан покинули храм и перешли в Воскресенскую церковь Московской Патриархии. Но все они берегли добрую память о своем священнике.

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию