Поиск

Мукденский бой

Мукденский бой

Мукденский бой


От редакции

105 лет назад состоялось Мукденское сражение — последнее и наиболее масштабное в русско-японской войне (1904-1905). ОноКарта сраженияпроисходило 6 (19) февраля — 25 февраля (10 марта) 1905 года близ города Мукден (Шеньян) в Северо-Восточном Китае. Как сказано в Большой Советской энциклопедии, «после капитуляции русского гарнизона Порт-Артура (декабрь 1904) и неудачи январского наступления русских войск на Сандепу (селение в Маньчжурии в 36 километрах юго-западнее Мукдена. — Ред.) стратегическая обстановка в Маньчжурии стала неблагоприятной для русской армии. Японские войска (главнокомандующий маршал И. Ояма) были усилены 3-й армией, переброшенной из-под Порт-Артура, и их силы составили 271 тыс. штыков и сабель, 1062 орудия, 200 пулеметов. Три русские Маньч­журские армии (главнокомандующий генерал А. Н. Куропаткин) имели 293 тыс. штыков и сабель, 1475 орудий, 56 пулеметов; русские войска равномерно располагались на 140-километровом фронте. Японское командование планировало наступ­лением 5-й и 1-й армий на правом крыле фронта (восточнее Мукдена) отвлечь резервы русских войск, а затем нанести главный удар юго-западнее Мукдена силами 3-й армии с целью охвата правого фланга русских войск. Русское командование также готовило новое наступление на Сандепу силами 2-й армии. Японцы упредили наступление русских войск: в ночь на 6 (19) февраля 5-я японская армия генерала К. Кавамуры перешла в наступление и 11 (24) февраля оттеснила русский Цинхэчэнский отряд к Далинскому перешейку, а затем далее на север. 11 (24) февраля в наступление перешла 1-я японская армия генерала Т. Куроки, но до 18 февраля (3 марта) не смогла прорвать оборону 1-й русской армии генерала Н. П. Линевича. Куропаткин, считая, что здесь противник наносит главный удар, уже 12 (25) февраля направил почти все резервы на поддержку 1-й армии и Цинхэчэнского отряда. 13 (26) февраля начала наступление 3-я японская армия генерала М. Ноги. Ее движение было обнаружено русской кавалерией 14 (27) февраля, но Куропаткин 15 (28) февраля направил в район северо-западного Мукдена только одну бригаду. Лишь 16 февраля (1 марта), когда выяснилась угроза обхода правого крыла русского фронта, он приказал 1-й армии вернуть направленные ей подкрепления: для прикрытия Мукдена с запада был образован сводный корпус генерала Топорнина, 2-й армии генерала А. В. Каульбарса было приказано нанести контрудар, но ее силы оказались скованными атаками 2-й японской армии генерала Я. Оку, которые начались 16 февраля (1 марта). Обходящие колонны 3-й японской армии 17 февраля (2 марта) повернули на Мукден, но встретили упорное сопротивление войск Топорнина. Тогда Ояма продвинул 3-ю армию дальше на север, усилив ее частями с пассивных участков и резервами. Контрудары 2-й русской армии 20-21 февраля (5-6 марта) <…> проводились разрозненно, недостаточными силами и окончились неудачей. 3-я японская армия продолжала марш на север. 22 февраля (7 марта) вечером Куропаткин начал отвод армий <…> с целью сокращения фронта; управление войсками было дезорганизовано, и начатое 24 февраля (9 марта) наступление против 3-й японской армии успеха не имело. В тот же день японцы прорвали фронт 1-й русской армии, <…> и над русскими войсками нависла угроза окружения. В ночь на 25 февраля (10 марта) они начали общий отход на Телин. Несмотря на трудную обстановку, основным силам русских войск удалось отойти к Телину, а затем на [заранее подготовленные] Сыпингайские позиции». В результате сражения, отличавшегося редкой ожесточенностью и в целом считающегося проигранным русскими, японцам, однако, не удалось осуществить свой главный стратегический замысел — окружить и унич­тожить нашу Маньчжурскую армию. Напротив, понеся огромные потери, они в значительной мере утратили свой боевой потенциал. Причина тому — небывалое мужество и героизм русских солдат и офицеров…
О боях под Мукденом подробно рассказано в серии репортажей специального корреспондента «Нивы» В. А. Табурина (1880-1954) — впоследствии довольно известного художника (в качестве иллюстраций к текстам наряду с многочисленными фотографиями он приложил и свои зарисовки). Вниманию читателей «Московского журнала» предлагаются выдержки из табуринских репортажей, посвященные ключевым эпизодам описываемого события, а также значительная часть выше­упомянутых иллюстраций, существенно дополняющих повествование. Все фотографии, кроме оговоренных, выполнены автором; подписи к ним приводятся по оригиналу. Примечания сделаны редакцией.

Полковник Леш в ПадьянтаеI. Полковник Леш
Началом мукденских операций можно считать тот момент, когда 1-й Восточно-Сибирский корпус был переброшен с крайнего правого фланга на левый — из состава Второй армии — в Первую. [Однако] из восьми полков лишь один 2-й полк был пущен в дело, а остальные семь полков, проводив своего соратника, были немедленно возвращены обратно. Тем временем Ноги со своей армией, пользуясь ослаблением нашего правого фланга, сделал рискованное, но весьма решительное обходное движение, что и было причиной мукденской развязки. <…>
1-й и 2-й полк, отойдя к северу, стали резервом в деревне Падьянтай. <…>
8-го февраля вечером мы прибыли в Пад­ь­янтай. Это громадная деревня, в которой свободно разместились два полка с артиллерией и обозами. Она, как и все деревни в районе военных действий, приведена в оборонительное положение — ее стены зияют рядами бойниц, но не в виде зубцов, как делалось прежде, а в виде отверстий, что много предохраняет от огня голову стрелка. <…>

Имя полковника Леша, несмотря на его невысокий чин, известно всем. Номинально он командир 1-го Его Величества Восточно-Сибирского стрелкового полка, но на деле он уже с Айсандзяна командует то бригадой, то отрядом в несколько полков. Все знающие его как боевого начальника признают за ним крупное военное дарование, и товарищи иск­ренно желают поскорее видеть его командиром дивизии и корпуса, но устав чинопроизводства держит его в узких рамках, потому что он… молод…
Леш — высокого роста, плотного сложения. Его портреты не могут дать о нем понятия, потому что для этого пришлось бы снимать его в бою. В мирной обстановке это скромный и даже застенчивый человек. На собеседника он смотрит голубыми глазками, в которых светится нежная доброта прямодушного и честного человека. При такой обстановке трудно поверить, что этот тяжеловатый на вид добряк обладает громадной силой воли, не­утомимой энергией и умеет повелевать как истый боевой начальник.
Но стоит заговорить с ним о военном деле, и он преображается. Он хватает карту, разбирает позиции, решает тактические задачи, горячится, увлекается, и вы видите в нем глубокую страсть, которая владеет всем его существом и для которой он готов жить и помереть. <…>Угол стены, окружающей Мукден
С этого дня я в течение пятнадцати дней не расставался с Лешем и его полком. Вместе сделали поход на восток и вместе были в боях под Мукденом.
Впечатления этих ужасных дней я мог начать описывать лишь неделю спустя после отступления от Мукдена. <…> В оправдание запоздалости моей корреспонденции2 замечу, что я был настолько потрясен физически и нравственно, что неделю пролежал в полусознательном состоянии. Слова: «надо видеть своими глазами, чтобы иметь понятие», — более всего применимы к минувшим событиям.
Постараюсь, насколько хватит сил, описать все то, что мы здесь видели и испытали…

II. В ожидании
10-го февраля в Падьянтай приехал Куропаткин. Об этом было объявлено накануне, и солдаты целый день занимались чисткой улиц и площадей деревни. Два полка и артиллерия были построены на большой площади. Раньше приехало в колясках духовенство с отцом Голубевым во главе, и было отслужено молебствие. Когда эта половина торжества окончилась, <…> прибыл в коляске Куропаткин. Он расцеловал Леша, который командовал парадом, обошел войска, здоровался с ними, благодарил за службу и затем, выйдя на середину площади, собрал кругом себя офицеров и сказал речь. Он говорил о деле при Сандепу. По его словам, операция неудачна по вине частных начальников. «Мало одной храбрости — нужно и искусство», — заметил он поучительно. Офицеры молча внимали, но вопрос о том, кто, собственно, должен быть первым искусником, остался открытым. «Дело у Сандепу, — заключил главнокомандующий, — было разыграно против моего желания».Артиллеристы на отдыхе
Этим закончилась официальная часть торжества. Затем в одном из лучших домов был приготовлен завтрак кухней главнокомандующего, которая прибыла рано утром. Завтрак, на который были приглашены начальники отдельных частей, продолжался недолго. Куропаткин уехал, ни словом не намекнув на причину своего приезда, но среди офицерства чувствовалось, что и молебствие, и приезд Куропаткина имели значение напутствия к наступлению. <…> Настроение среди офицеров было самое радостное. Неподвижное стояние и отсутствие давно ожидаемых успехов заставляло всех радоваться наступлению, в близости которого никто не сомневался.
Леш был в восторге. После отъезда Куропаткина у него в фанзе собрались офицеры для того, чтобы, как он говорил, «докончить завтрак». <…> Появилось шампанское, полились речи, полные уверенности и стремления вперед. <…> Нам приготовили лошадей. Появился оркестр музыки, и мы поехали по деревне. Солдаты выскакивали из фанз, влезали на заборы и криками «ура» встречали своего любимого командира. Кто бы мог думать, что из этого бравого сплоченного полка через двенадцать дней останется сто шестьдесят человек. <…>

VI. Горящие деревни
<…> В два перехода, т. е. 18-го числа, часов в 5 пополудни, полки прибыли в Мукден. С западной стороны слышалась сильная канонада.
1-ю дивизию поставили на площадях южнее станции. Палаток разбивать было нельзя в виду ожидаемого движения дальше. Офицерам приказано было не отлучаться от своих частей. <…>
О делах на правом фланге говорили вполголоса. Известно было, что Матуран, где стоит штаб 2-й армии, Даваньганьпу, где находились громадные склады 2-й армии, и наша мирная стоянка Падьянтай уже в руках японцев.
— Это хорошо, — говорили некоторые. — Армии выйдут из пассивного состояния и произойдет генеральное сражение. <…>
Из главной квартиры получено приказание двинуться 1-му полку для занятия фортов у деревни Янсытунь, в 6-ти верстах к западу от Мукдена. С этой минуты события стали быстро следовать одно за другим…
Когда мы подъехали к полку, он уже был построен. Леш и Дашкин пересели на лошадей, и полк двинулся вперед. <…> Впереди в вечернем тумане светятся по крайней мере в двенадцати пунктах громадные костры. Это горят окрестные деревни и… интендантские склады. Кто их зажег, наши или японцы — пока неизвестно. В то же время по дороге навстречу нам длинной вереницей тянутся раненые пешком и в повозках. Они медленно дефилируют мимо нас, а вслед за ними так же медленно движутся усталые, разрозненные группами, вперемешку с ранеными, с повозками, взводы пехоты. Это отступающие полки 9-й и 31-й дивизии. <…>
Нам навстречу продолжали идти группы солдат. Мы их останавливали и задавали им вопросы. Но их сообщения были самые разноречивые. Одни говорили, что деревни заж­жены японцами, другие — нашими.
— За нами по пятам идут, — заявил один из солдат.
— Врешь, — оборвал его Леш. — Тебе от страху мерещится.
Наконец мы встретили офицера. По его словам, японцы должны находиться во второй горящей деревне, по крайней мере их кавалерия там уже была. Ближайшие деревни зажжены нашими, а дальние, возможно, что и японцами. В ближайшей деревне Янсытунь горят какие-склады.
Мы поблагодарили его и пошли дальше. <…>

Мукденский бой. Наступление правого фланга от башни Хауха 21 февраля. Атака деревни через засекиIX. Утро 21 февраля
Мороз, стоявший в фанзе, не дал нам уснуть ни на минуту. <…> Рядом со мной оказался лежащим поручик Дашкин. Мы вместе вышли из фанзы, чтобы искать палатку Леша.
В громадном биваке под холмом <…> догорали костры, около которых сидели съежившиеся фигуры солдат. Люди уже проснулись, можно было бы сказать по первому взгляду, но на самом деле они еще не спали, а так и просидели всю ночь кругом костров. Мимо серых кучек солдат и рядов винтовок, составленных в козлы, мы дошли наконец до 1-го полка. Тут, однако, картина была другая. Люди ночевали в палатках.
У первого батальона мы нашли маленькую палатку полковника Леша. Около нее денщики согревали на костре воду для чая. Дул резкий морозный ветер, и о кружке горячего чая приятно было подумать. Я подсел у костра на скатанную шинель, пока Дашкин будил полковника.
— Собирать палатки! — раздался его голос, и голова в мохнатой папахе выглянула из-за полотнища.
Я спросил его о причине такого контраста: люди одного полка ночуют в палатках, а другие — всю ночь мерзнут на ветру.
— А зачем я буду изнурять людей перед боем? На случай тревоги у меня везде караулы. Почему другие командиры рассуждают иначе — это не мое дело…
Мы наскоро напились чаю. Денщик нашел в повозке командира десяток баранок, торжест­венно заявив, что это «московские». Их пришлось разбивать рукояткой револьвера.
Сборы полка были недолги. Через полчаса походная колонна <…> уже вытягивалась на дорогу. Впереди — пустынная равнина с таинственной далью, закрытой от нас утренним туманом. За этой завесой должен был начаться первый акт трагедии6. <…>
Впереди, как горох, рассыпанный по полу, барабанила ружейная трескотня. Колонна остановилась. Леш собрал кругом себя офицеров и стал давать указания к предстоящему бою. Вперед была выслана пластунская команда, затем был двинут головной батальон. Полковник поздоровался с людьми и сказал:
— Стрелки! Вы идете в бой и будете такими же молодцами, какими, несмотря на тяжелые времена, вы были с начала кампании! Поддержите славу 1-го полка! Не забывайте, чье имя вы носите!7 С Богом!..
Батальон был пущен уже не колонной, а цепями. Части быстро разбились по всему полю, и одиночные фигуры на расстоянии трех-четырех шагов одна от другой двинулись вперед. Первая линия цепи скоро исчезла в тумане. Тогда пошли остальные батальоны уже походной колонной, прикрывая собой артиллерию и пулеметы. Полковник Леш сел верхом, объехал солдат, поздоровался с ними и поскакал вперед. <…>
Я пошел вместе с колонной. Солдаты шли бодро и говорили о вещах, не имеющих никакого отношения к предстоящему бою, несмотря на то, что трескотня все усиливалась. Если кто-нибудь как бы вскользь говорил: «Ишь, как зажаривает», — ему замечали: «А ты, видно, не слыхал еще. Погоди, еще наслышишься. Подойдем ближе — тебе не так нажарит». <…>
По диспозиции мы должны были в этот день дойти до деревни Ташичао <…> и там заночевать. Путь невелик, но с первых же шагов стало ясно, что дойти в этот день до деревни Ташичао более чем трудно. Для этого нужно было в один день взять с боя три укрепленных деревни. Первую мы взяли, вторую видели только издали, но не дошли до нее, а Ташичао так и не видали…
Когда потом подводились итоги мукденского боя, то уже задним числом соображали. Если бы мы на 19-е февраля не ночевали в горящей деревне Янсытунь, если бы следующие сутки не потеряли в стоянии у линии дороги под Мукденом, <…> а прямо бы двинулись на Ташичао, то успели бы занять этот важный пункт на пути японских обходных войск.
К 8 часам туман рассеялся, и перед нами обрисовалась деревня Фансытунь. <…> Не доходя до деревни, стоял в резерве какой-то российский полк. Наша колонна прибавила шагу. Я поспешил вперед и, чтобы обогнать ее, сошел с дороги и зашагал полем. Навстречу нам из деревни спешили китайцы, выносившие и вывозившие свое имущество. По торопливости их видно было, что беда застигла их врасплох. Растерянные женщины уходили почти бегом, таща за собой и на себе плачущих ребятишек. «В чужом пиру похмелье», — подумал я.
На ближнем краю деревни у дороги <…> уже хлопочет старший врач 1-го полка Вигелев и наскоро устраивает перевязочный пункт. <…> Я слышу протяжный, нежный свист пролетевшей японской пули. Этот звук для того, кто его услышит, сразу дает новый тон и настроение всей окружающей обстановке. Все становится значительным — и скачущий навстречу ординарец с донесением на листке бумажки, которую он торопливо прячет за рукав, и голоса команд, в которых слышится волнение, и движение людей, в которых заметна необычная нервность и торопливость… Все чувства напрягаются, и сердце начинает биться быстрее…
Еще такой же свист — и щелчок в глиняную ограду, куда ударила пуля. Третья шлепается на дорогу и подымает легкое облачко пыли. Какой-то солдат, держа в поводу лошадь одного из офицеров, садится за изгородь с тыльной стороны и с простодушной улыбкой посматривает на других солдат, которые с лошадьми стоят тут же, причем из приличия даже зевает, как бы говоря этим: «Вот, устал, присяду и отдохну».
— Прячься, прячься, — замечает ему сосед. — Небось, найдет пуля того самого, которого ей надо…
Впереди на небольшом бугорке стоит Леш и громко отдает приказания подходящим сзади ротам, которые, минуя его, сейчас же рассыпаются цепью и идут вперед. Он горячится и ему кажется, что все его приказания исполняются медленно.
— Господин полковник, — говорит ему кто-то из офицеров. — Вы напрасно стоите здесь: кругом летают пули. Вон там за фанзой гораздо безопаснее…
— А идите вы… если вам самим не нравится здесь. Я желаю, чтобы весь полк прошел мимо меня и видел меня именно здесь, где летают пули. Впрочем, господа, вы можете разойтись, они, кажется, стали стрелять именно по нас.
Несколько офицеров отошли в сторону, но опять остановились группой. Пульки стали посвистывать кругом все чаще и чаще, но, как казалось, никто этого не замечает или не хочет замечать, и внимание всех сосредоточивается на том, что делается впереди. А там, освещенный утренним солнцем, разместился унылый маньчжурский пейзаж. Серое поле, изрезанное грядками и пересеченное замершей речкой, заканчивалось серой деревенькой, справа окруженной рощей. Ничего интересного на вид не представляла из себя эта деревушка, ни одной человеческой фигуры не было видно около нее, но в настоящую минуту она казалась грозной и таинственной. Из наружных глиняных оград, как сотни черных глаз, глядели вперед отверстия — бойницы для японских стрелков.
По полю навстречу этим зорким глазам медленно подвигались цепью редкие ряды серых фигур, окраской своей сливающихся с окружающей местностью. Они шли медленно, точно на прогулке, шаг за шагом приближаясь к роковым стенам, но в этом движении чувствовалась торжественность и сила. Дальние цепи постепенно терялись из вида, скрываясь за складкой местности или залегая на земле, точно таяли, и минута за минутой проходили в томительном и нервном ожидании.
Слева показалась фигура солдата, бегущего навстречу цепям. Он направлялся в нашу сторону. Долгий бег из передового поста утомил его. Он спотыкался, начинал идти шагом и сейчас же опять пускался бежать. Добежав до полковника и переведя дыхание, он сказал: Полковник Леш впереди своего полка и его адъютант поручик Никитин
— Ваше выскородие… там он батарею устанавливает за углом деревни, по тую сторону…
Он указал рукой налево.
— Хорошо, обожди здесь… Поручик Никитин!..
Полковой адъютант Никитин на белой китайской лошадке сразу появляется откуда-то, как из земли вырастает.
— Пускай 1-я батарея откроет огонь по деревне и слева. Прикажите немедленно!
Поручик Никитин уже скачет назад к батарее. <…>
Проходит несколько минут, но, кроме ружейной трескотни, ничего не слышно. Полковник начинает горячиться и посылает к батарее поручика Дашкина. Но не успел тот скрыться за фанзами, как треснул удар, от которого стоящие тут лошади рванулись со своих мест. Над нами прошипел снаряд и, постепенно затихая, разорвался над самой деревней. Еще три снаряда дали такие же меткие разрывы. Вторая полубатарея обстреляла левую окраину деревни. Сразу был найден верный прицел.
Леш был в восторге.
— Молодцы! — повторял он при каждом удачном разрыве и потом вдруг закричал: — Беглый огонь! Ординарец, скажи капитану Ратькову — хорошо. Пускай беглым огнем по той же цели. Три очереди — беглый!
Батарея Ратькова стояла сейчас же за деревней саженях в пятидесяти от нас. Когда загрохотал беглый огонь, то, казалось, вся деревня разрушится впрах. Ружейный огонь наших цепей затрещал чаще. Задние линии стали быстрее двигаться вперед.
Но вот некоторые серые фигурки стали присаживаться, точно они устали, другие ложились на землю, но медленно и просто, точно для отдыха, без эффектных движений тела, как обыкновенно изображают раненых на картинах. Некоторые поворачивались и шли обратно, точно им надоела прогулка под пулями. К одному из вернувшихся, когда он проходил мимо нас, Леш обратился с вопросом:
— Куда ранен?
Но солдат ничего не ответил и только показал пальцем на свой рот и раскрыл его. Оттуда хлынула кровь.
— Ну, ничего, скоро поправишься… это пустяки. Иди на перевязочный…
Солдат растерянно глядел на полковника, точно не понимал, что тот ему говорит. И медленно прошел мимо. За ним солдаты-санитары пронесли раненого на носилках, а там еще и еще… У всех был вид смущенный, как бы виноватый. Они точно извинялись пред начальством, что их ранили и они уходят с поля. Тяжело раненные стонали. Мы перестали смотреть в их сторону.
На правом фланге между тем происходило что-то неладное. Там стоял цепями Великолуцкий полк. Когда 1-й полк пошел в наступ­ление, то великолутцы стали постепенно отходить, потому что 1-й полк якобы пришел им на смену. Выходило такое положение вещей: в то время, когда одни наступают, другие рядом отступают.
— Что они там делают? — кричал Леш, выходя из себя от негодования. — Остановите их!
Адъютант и все наличные ординарцы поскакали отыскивать командира полка, чтобы передать ему желание полковника Леша. Его не нашли. На позиции уже оставался один батальон, и командир его велел передать, что «он не подчинен полковнику Лешу». Леш немедленно послал об этом донесение командиру отряда генералу Де-Витте, и тот приказал Великолуцкому полку подчиниться полковнику Лешу. Но это приказание пришло уже после, а пока наступление шло своим порядком.
Солдаты 1-го полка сумели не обратить внимания на отступающих и продолжали свое дело. Цепи, дойдя на 400 шагов до стенки, залегли и стали обстреливать амбразуры и переулки. Наша батарея после трех очередей продолжала еще стрелять… но вот впереди произошло что-то такое, что заставило всех насторожиться. Стрельба из наших цепей прекратилась, из орудий тоже. Далекие незаметные цепи вдруг выросли в группы людей, бежали вперед и толпились в проходах между стен деревни. Японские пули еще продолжали свис­тать около нас, но уже никто не обратил на это внимания. Все устремились вперед к деревне, которая прежде казалась угрюмой и неприступной, а теперь всех манила к себе. Дорога у того места, где мы стояли, сразу наполнилась движущейся толпой конных и пеших.
Проскакал казачий разъезд, которого раньше не было видно, проехали пограничники, торопились группы каких-то солдат, прокатила артиллерия, и во всем и на всех выражалось одно общее чувство и стремление: «вперед». Колорит картины сразу изменился. Стало будто светлее, люди оживились, туманное угрюмое утро стало ясным и праздничным.
Солдаты-санитары, несшие тяжело раненного, остановились на краю занятой движением дороги и поставили носилки на землю. Раненый приподнялся, через силу закричал слабым голосом «ура!» и опять упал на носилки.
Наши ворвались в деревню. Она была взята.

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию