Поиск

Воины и труженики

Воины и труженики

Воины и труженики


На исходе двадцатого столетия Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II говорил: «Благословляю тех, кто возьмет на себя труд писать воспоминания о наших отцах и дедах. Ибо предки наши есть нить, связующая нас с нашим Отечеством». Опираясь, как на посох, на патриаршее благословение, я и решил поведать то, что помню из рассказов своих отца и матери, — не мудрствуя, попросту…

Дед Гриша
Родился в конце XIX века в деревне Орешки Вышневолоцкого уезда Тверской губернии. Умер, будучи девяноста лет, в Клину, где жил последние годы у младшей дочери своей Таисии. Было мне тогда совсем мало лет, но я хорошо помню его. Сидит, бывало, в уголочке на кухне под иконою и потихонечку посасывает пус­тую трубочку — в тапочках на босу ногу и в старой выцветшей солдатской гимнастерке. Сидел он так подолгу, сам похожий на икону. Большой, тихий и спокойный, с неизменной улыбкой в огромной седой бороде. Один глаз у него был выбит немцами в 1915 году. А другой мудро щурился и видел, казалось, все насквозь.
Кстати, о бороде. Отец мой рассказывал, что когда мы были маленькими, дед любил нас баюкать на руках, завернувши предварительно в свою большую белоснежную бороду. В бороде было тепло и покойно. Мы засыпали и, конечно же, писались от удовольствия.Дед Гриша с родней. Фотография 1950-х годов
— Ну вот, опять весь форс испортили, — ворчал дед Гриша и шел полоскать свое седое сокровище.
Первое ранение мой дед Григорий Константинович Константинов получил на Русско-японской войне 1905 года. Контузию и другие раны заработал в войне 1914-1917 годов, которую окончил кавалером Георгиевского креста в чине унтер-офицера.
После революции пришлось накрепко забыть о пожизненном пенсионе и унтер-офицерском звании. Остались только награды, ранения да солдатская гимнастерка.
В 1918 году у него родился первенец Александр — мой отец. Потом моя бабушка Мат­рена родила деду еще четверых детей.
Мой отец Александр Григорьевич
— Осьми лет начал я ходить в школу, — рассказывал он, — за четыре километра от нашей деревни. Отец строго наказал мне назваться Григорьевым. Фамилию деда -Константинов — не говорить, а то могут прознать про унтер-офицерство…
Окончив школу, отец возмечтал стать художником. О том, что у него имелся к тому явный талант, свидетельствует следующий случай.
Еще будучи школяром навострился мой отец рисовать денежные купюры на простой бумаге простыми цветными карандашами. Потопчет, потрет бумажку — и бежит за пятнадцать верст на базар. У какой-нибудь бабки купит стакан семечек, а на сдачу наберет полные карманы конфет. Прибежит домой, попрячет конфеты в кустах крыжовника и ходит потом всю неделю гоголем да угощает девок-соплюшек. А те и рады стараться — ходят за ним стайкой и просят: «Санька, а Санька. Дай конфетку!»
— А вы мне че?
— А че надо?
— В щечку поцеловать.
— Да больно хотелось-то…
— Ну и конфет не будет.
— Иди уж, поцелуем.
— Обойдусь, небось, без сопливых. Так насыплю вам конфет полный сарафан.
По деревне мгновенно слава пошла: Григорьевы побогатели, всем конфеты запросто раздают. Дед призвал отца моего к ответу: «Доложи по чину, где конфет набрал?»
— В город за тетрадями ходил, бумажку цветную нашел. Вот и накупил…
Тогда обошлось. Но вот однажды послали младших в сад по крыжовник, а они вместо крыжовника принесли в корзине конфеты.
— Что такое? Как так? — вскинулся дед. — Не крыжовник, а елка новогодняя!
Тут-то отцу и пришлось сознаться в своих махинациях.
Ох, и пороли его тогда! Потом неделю держали под домашним арестом в сарае. Матрена, бабка моя, носила ему хлеб и воду. Идет и плачет: и Сашеньку жалко, так ведь и в Сибирь-то всем семейством не хочется!

* * *
Хоть и порол дед Гриша отца моего, да без толку. Окончив школу, тот ушел в Вышний Волочек и поступил там в художественное училище. По всей родне собрали денег, купили ему костюм-тройку, белое кашне и шляпу. Оплатили вступительный взнос за первое полугодие — обучение было платное, тридцать рублей в месяц. Снарядили подводу, кинули в телегу два мешка с картошкой и под гармошку проводили всей деревней за околицу.Отец Александр Григорьевич. Начало войны
Доучиться отцу не довелось. Не было денег. Рисовать свои «бумажки» он зарекся. Поехал в Москву счастья пытать. Работал в фотоателье ретушером. Вскоре его призвали на военную службу.
Окончив школу младших командиров, отец подал рапорт на поступление в Ряжскую летную школу. Однажды всех курсантов построили на плацу и объявили, что СССР вынужден вступить в боевые действия в районе Финляндии и в Бессарабии. Добровольцы — выйти из строя. Шагнули вперед все.
Отца направили в Бессарабию.
— Шли без боев, — рассказывал он. — И, доложу я вам, интересный народ эти румыны. Вышли к нам навстречу из одного села всем мужским составом. Спрашивают: «А правда, что вы все коммунисты и что у вас рога на голове растут?»
— Среди нас есть коммунисты, но рогов ни у кого нет.
— Не верим.
Я приказал всему отделению снять головные уборы. Рогов на наших головах не было обнаружено. Тогда старейшина опять спрашивает: «А правда, что у вас броневики из фанеры?». Я подошел к броневику и пальнул в него из револьвера. Только пулька свистнула в рикошете да гул пошел по железу.
— Значит, нам все наврали про вас, — заключил старик и пригласил в село «за добрый братский стол».
— Всяко разно было…. — вздыхал отец. — А из Финляндии из наших никто не вернулся.
* * *
Вообще о войне отец рассказывал очень скупо. Тем не менее, когда были какие-то праздники и мы всей родней собирались за столом, он (всегда скромный и сдержанный) как бы оттаивал и позволял себе вернуться в прошлое. Как правило, это происходило на балконе, в подъезде или в туалете, где мы перекуривали. Обычное дело: пропус­тив рюмочку-другую, мы удалялись из комнаты и устраивались покурить. Мать последние десять лет была прикована из-за болезни к пос­тели. Чтобы не огорчать ее нашими мужскими чудачествами, мы прятали под ванной или в бачке от унитаза пару бутылок портвейна. Курили, пили портвейн, говорили. Отец по своей старой армейской привычке втыкал в кончик сигареты «Дымок» без фильтра обломанную спичку. Это позволяло ему выкуривать сигарету до конца. Я пробовал — у меня не получалось. Когда отец закуривал так, я знал: будет рассказ о войне. Война настигла отца под Киевом в первые же дни. Служил он тогда командиром взвода охраны аэродрома.
— На рассвете я выскочил из блиндажа оттого, что загудела вся земля. Небо на востоке чернело от огромного количества самолетов, которые тучей наползали на нас. Рев, гул — и в мгновение ока земля вздыбилась и залилась огнем. Я потерял сознание. Когда очнулся и, как полевая мышь, вытащился из земли, аэродрома не было. Осталось только распаханное дымящееся поле. Кто-то истошно орал сбоку. Это был рядовой Силкин. Я увидел выкатившиеся глаза, раскрытый рот и кишки, размотанные по земле перед ним. Рядом кто-то молча сворачивался калачиком и разворачивался. Потом опять рокот — уже по земле: немцы на мотоциклах объезжали то, что осталось от наших окопов, и добивали раненых. Заметив, что я офицер, не стали стрелять, а бросили в кузов машины.
Очнулся я в лагере для военнопленных офицеров. Квадрат из колючей проволоки примерно двести метров на двести. По углам вышки. У перелеска хуторок, где находились наши «сторожа». По периметру лениво гуляют два фрица с овчаркой. И все это — во чис­том поле. Мы лежали вповалку, грудами. Как скидывали с машин, так и валялись. Сами же себя и растаскивали. Похоронная команда из наших же ежедневно утром забирала трупы и увозила на край поля. Я мог лежать только на животе. Спина моя была как решето в кровавой корочке.
Воды едва хватало, еды вообще не было. Мы просто подыхали.
Лето на Украине всегда жаркое. Очень скоро мы стали все вонять, как живые трупы. По лагерю пошел тиф. Надо было бежать.
Наша команда состояла из семи полуживых человек. Решили бежать на рассвете по росе, чтобы собакам было трудней взять след. Под утро подсунули один из свежих трупов под колючку и поползли, кто куда мог. Сколько я полз — не знаю. Ел траву, ягоды, пил из луж. Спасли меня… сливы. Заполз я в огромный сливовый сад и несколько дней прятался в нем, собирая упавшие ягоды ртом. Тем питался и тем счастлив был. И хотелось мне, чтобы так было всегда, потому что думал я, что уже помер… А потом услышал канонаду. Фронт рядом. И пополз к линии фронта. И что ты думаешь? Мать дорогая! — Отец весело подмигивал мне и кивал на бутылку. — Выполз! С передовой меня вытянули наши санитары, голубчики. И вот на-ка тебе, какая незадача. Когда меня уже несли к санитарной машине, тут как тут нарисовался наш полковой комиссар.
— Григорьев! — заорал как сумасшедший. — Живой?
А я лежу на пузе и только улыбаюсь — мне же спиртика дали попить.
— Да как ты смеешь? Перебежчик! Мы тебя посмертно к чину представили. «Героя» на тебя хотел в рапорте писать. А ты жив, шкура продажная!
Вытащил свою пукалку, машет ею и вопит: «Расстрелять! Расстрелять!»
Санитар сдернул с меня плащ-палатку, а под ней мясо трепещется… Комиссар аж плюнул с досады, а меня загрузили в санитарную машину. Вот так, брат мой дорогой, — отец заплакал. — После операции, когда я прочухался, ко мне пришел хирург и поставил на табуретку у меня под носом солдатскую кружку, полную всяких железяк.
— Это что? — спрашиваю.
— А это, голубчик, мы по твоей спине бороной прошлись и вона сколько накопали. Ровно сто осколков.
Подлечили меня и отправили на дознание. Все Колымой пугали, а потом комиссовали из рядов вооруженных сил по ранению и командировали в Москву на тыловые работы.
Так в начале войны я оказался в Москве — городе, в котором судьба свела меня с Нюшей, матерью твоей.
* * *
В 1985 году, через сорок лет после войны, отец умер в больнице. Шел по коридору и вдруг упал. Вскрытие показало, что смерть наступила вследствие перекрытия легочной артерии инородным мелким металлическим предметом. Это был «немецкий гость», который сорок лет подбирался по венам и артериям к сердцу солдата, — не замеченный когда-то сто первый осколок.
Незадолго до смерти отца вызвали в военкомат и объявили, что в ответ на его запрос были подняты документы в архивах, из которых следует, что он имеет военные награды и состоит в офицерском звании. Вручили юбилейные медали и орден Отечественной войны. А когда он умер, вызвали снова. Поехал я вместо него. Мне вручили еще один орден и памятные наручные командирские часы.
Помню, приехал я домой, наполнил две рюмки водкой, накрыл одну ломтиком черного хлеба и потом долго сидел и плакал…

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию