Поиск

Современные записки и воспоминания мои

Современные записки и воспоминания мои

Современные записки и воспоминания мои


С этого номера «Московский журнал» начинает публиковать фрагменты дневника А. Я. Булгакова (1781-1863) — сына известного дипломата екатерининского времени, писателя, переводчика Я. И. Булгакова (1743-1809). Александр Яковлевич — личность в отечественной и в московской истории не проходная. С юных лет находясь на дипломатической работе при русской миссии в Неаполе, позднее служа чиновником особых поручений при московском главнокомандующем Ф. В. Ростопчине, в Московском архиве Министерства иностранных дел, наконец, состоя в должности московского почт-директора, он всю свою жизнь не был обделен вниманием, а иногда и дружбой знаменитостей. А. Я. Булгаков фиксировал в дневнике свое представление королю обеих Сицилий Фердинанду IV и мимолетное шапочное знакомство с Бетховеном, дружеский ужин с Ференцем Листом и сеанс популярного французского фокусника виконта де Кастона (Гастона) в Английском клубе в Москве, беседу с актрисой Рашель и обед в Благородном собрании в честь ученого путешественника Александра Гумбольдта… Он чрезвычайно дорожил любой возможностью приблизиться ко двору и старательно записывал все даже самые незначительные разговоры с Бенкендорфом, Великим князем Михаилом Павловичем, императрицей и, конечно, государем Николаем I, благоволившим к младшей дочери Булгакова Ольге. Наряду с этим Александр Яковлевич дружил с А. И. Тургеневым, П. А. Вяземским, В. А. Жуковским, С. А. Соболевским и другими литераторами, был если не прямым участником, то «членом-корреспондентом» известного литературного сообщества «Арзамас». В его 17-томном, изданном пока лишь частично, дневнике — настоящий калейдоскоп событий, где, как и в жизни, высокое соседствует с обыденным: коронации, дуэли, самоубийства, спектакли зарубежных театральных гастролеров, громкие преступления, необычные природные и атмосферные явления, первые полеты воздушных шаров, придворные сплетни и слухи, сеансы спиритизма, войны и революции, холерная эпидемия, установка Александрийской колонны в Петербурге, подъем из ямы Царь-колокола в Москве, смерть Пушкина, пленение Шамиля, появление телеграфа, «дело» Сухово-Кобылина, Достоевский на Семеновском плацу, герценовский «Колокол», новый танец «уланы» и так далее, и так далее, и так далее… Все это делает дневник ценным историческим источником, да и просто интереснейшим чтением.
16 томов дневника хранятся в Российском государственном архиве литературы и искусства, 1-й том, каким-то образом «отколовшийся» от собрания, — в Санкт-Петербурге, в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки. Текст печатается в сокращении. Стиль и орфография автора по возможности сохранены и лишь в исключительных случаях приведены к современным нормам. Примечания, кроме специально оговоренных, сделаны публикатором. Им же озаглавлены отдельные отрывки.

Междуцарствие

1825 г.
Все жители Москвы ужасно поражены!
Совершилось величайшее несчастие, которое могло постичь Россию: Императора Александра Павловича не стало. Он скончался в Таганроге 19 ноября в 10 часов утра. Вот два дня, что заметно в городе ужасное волнение. Малому числу жителей было известно, что Государь нездоров, а потому столь неожиданное известие о кончине его величества поразило всех, как громом. <…> Главнокомандующему в Москве князю Дмитрию Владимировичу Голицыну было, кажется, известно это несчастие уже 23-го числа, но он молчал, вероятно, чтобы не расстроить готовившийся у сестры его, Катерины Владимировны Апраксиной, праздник, она именинница 24-го. Ни он, ни его княгиня на празднике не были, и оба занемогли, никого не принимали. Надобно думать, что и почт-директору Рушковскому известна была печальная весть; я был у него 25-го поутру и нашел его в слезах, но, как ни допрашивал, ничего узнать не мог. 25-го в субботу велено вдруг запереть все театры, не дав никакой причины такому запрещению. Начала носиться молва, что скончалась Императрица Елизавета Алексеевна, поехавшая лечиться в Таганрог. Весь город был в ужасном волнении, ибо, с одной стороны, закрылись театры, а с другой, не делали никакого объявления. <…> В Английском клубе не было речи о том, никто не смел говорить громко и явно, но все сказывали себе весть по доверенности тайно. Три экстра-почты из Таганрога были остановлены, и никто, следовательно, не мог иметь писем оттуда. <…>Д. Доу. Портрет Александра I. Холст, масло. До 1824 года
30-го меня поутру разбудили и вручили печатное объявление следующего содержания: «Г. Московский военный генерал-губернатор и кавалер по полученному повелению по случаю кончины обожаемого нами Монарха приглашает дворянское сословие сего ноября 30 дня пополуночи в 11 часов в Успенский собор для принесения присяги Государю Императору Константину Павловичу».
Всех удивляло такое приглашение, последовавшее прежде получения манифеста о восшествии на престол, но все жительствующие в столице дворяне поехали в собор, и я также. Тут читано было громогласно старшим Сената прокурором князем Павлом Павловичем Гагариным письмо санкт-петербургского военного генерал-губернатора графа М. А. Милорадовича к здешнему — князю Д. В. Голицыну, коим он его уведомляет о получении плачевной вести и что при первом известии о сем неожиданном несчастии августейшие члены Императорского дома, Государственный совет и министры собрались в дворце, где его высочество Великий князь Николай Павлович сначала, а за ним и все собравшиеся чиновники учинили присягу в верности Его Императорскому Величеству Государю Императору Константину Павловичу; граф Милорадович приглашал князя Голицына последовать тому же примеру. <…>
Случай сей совершенно нов, не бывало, чтоб Государь умирал за 2000 верст от столицы своей и чтобы наследник престола также был в отдаленности 1350 верст от места кончины Государя Императора5. Те, коим известна холодность, существующая между нынешним Государем (который любит нежно Михаила Павловича7) и братом его Николаем Павловичем, полагают, что сей последний немедленною присягою желал дать всем прочим верноподданным пример собою и тем оказать новому Государю усердие свое и преданность и <… > заслужить монаршее благоволение. Но нельзя же было и оставить обе столицы как бы в междуцарствии, без главы народной. Ежели во время болезни не послан курьер из Таганрога за цесаревичем, то кончина Государя не прежде 27-го числа может ему быть известна в Варшаве, откуда, несмотря на чрезмерную поспешность, с коею Его Высочество ездит, не может он скорее 7 дней поспеть в Петербург, а может быть, и рассудит <… > прежде ехать в Таганрог. Другие еще счастьем полагают, и особенно для самой Государыни Елизаветы Алексеевны, что она не в Петербурге. Известно всеобщее к ней уважение и любовь, можно бы опасаться каких-нибудь необдуманных предприятий со стороны гвардейской молодежи. Последствия были бы пагубны для всех, и к великой скорби бесценной Императрицы присовокупились бы еще другие новые огорчения, кои нельзя было ей и предвидеть.
А. П. Швабе. Конный портрет императора Николая I. Холст, масло. 1843 годТеперь обратимся к происходившему в Петербурге. Беспокойство целого города было чрезмерно велико. Брат мой тамошний почт-директор. <…> По учинении в придворной церкви присяги на верность подданства гг. генералы и командиры полков гвардии отправились из гвардейского штаба к своим командам для приведения их к такой же присяге. По принесении знамен из мест хранения оных каждый полк строился в каре и совершал священный обряд клятвы в верноподданстве Государю. Рыдания солдат слышались вместе с повторением слов присяги. Чувство потери возлюбленного Государя было для всех столь неожиданно, столь чуждо, что трудно было бы изъяснить общее отчаяние. Толпы народа покрывали дворцовую площадь, все в безмолвии смотрели на жилище доброго Государя, ожидая как бы какого-либо утешения. <…>
Город наполнен разными странными слухами, из коих важнейший тот, что император Константин Павлович отказался от престола.
<…> Итак, Государь скончался 19-го, а 6 декабря, т. е. 17 дней после того, не было еще манифеста, и Константин Павлович, несмотря на учинение ему обеими столицами и армиями присяг, не вступал в права, престолу присвоенные. Всякий легко понимал, что тут крылась какая-нибудь тайна. Говорят о завещании, оставленном покойным Государем, коим призывался на прес­тол Николай Павлович, по добровольному от оного отречению цесаревича, но что Николай Павлович, неизвестно по каким причинам права свои передал опять Константину Павловичу. Ежели бы сие было достоверно, то покойный Государь еще при жизни своей привел бы все сии меры в исполнение, обнародовал бы торжественно акт о наследии, потребовал бы присягу наследнику своему и приказал бы его упоминать в литургии. Тогда все подданные были бы извещены заранее, кто их Государь в случае кончины императора. Не говоря о Людовике XIII и XIV, известно по истории, как мало исполняются завещания Государей после их смерти. <…>
Судьба наша решилась, кажется, и самым неожиданным образом. Мы по­ехали с женою поутру (17-го декабря) к тестю моему, заседающему в 6-м департаменте Правительствующего Сената. Его не было дома, он поехал в собрание на дворянские выборы. Княгиня нас просила дождаться его возвращения; в два часа он приехал с лицом весьма встревоженным. «Нет ли чего, князь?» — «Есть!» — «Что такое?» — «Манифест получен, князь Дмитрий Владимирович оный еще скрывает, но завтра будем мы присягать…» — «Опять присягать?» — спросил я. «Да, опять, но императору Николаю Павловичу». — «А Константин Павлович?» — «Не знаю, но говорит, что он отрекается от престола». Тесть очень был встревожен, прибавил, что в собрании на князе Дмитрии Владимировиче и всехНеизвестный художник. Смотр гвардейских частей на Дворцовой площади. 1810-е годыприсутствовавших были длинные лица. Меня очень это поразило. «Воля ваша, — сказал я князю, — я незначущ в государстве, но я присяги новой не принесу, присягою играть нельзя, как мячиком, я иначе не присягну, как видя точное отречение Константина Павловича, который в таком случае сам должен будет присягнуть первый новому Государю». Долго мы говорили о сем, как вдруг вошел в комнату свояк мой, полицмейстер Обресков, он то же подтвердил, что и князь Василий Алексеевич, и прибавил еще, что в Петербурге великие беспокойства, что дворец превратился в шинок, куда всякий входит; что он наполнен любопытными, что всякий кричит свое, иные даже намекают о конституции; что гвардия отвергает нового императора, что граф Милорадович, хотевший ее уговаривать, был поруган, а что когда при­ехал в лейб-гвардии Московский полк, коего шеф (поставленный тут по выбору Николая Павловича) Фридерикс, всеми ненавидимый, то все начали ропотом, а потом от ругательств дошли до побоев, и графа Милорадовича повергли на землю мертвого8. Граф А. А. Аракчеев, столь всеми ненавидимый, потому что ему приписывают введение военных поселений9, после убиения любовницы его столь был огорчен, что отказался от всех дел, теперь же по приказанию нового Государя опять вступил в отправление разных своих должностей и играет главное лицо. Все уверены, что он будет иметь судьбу несчастного Милорадовича, который оной не заслуживал, да и смерть сия столь же жестока, сколь она бесполезна, ибо он гвардиею не командует и просто блюститель порядка в столице. Трудно всему тому верить; увидим, что завтра будет. <… > Михаил Павлович не прежде 10-го мог быть в Варшаве, и решительный ответ или отказ Константина Павловича мог быть известен в Петербурге 16-го, а сегодня 17-е число. Как нам в Москве так скоро узнать все это? Одно из двух: или Константин Павлович начал действовать прежде приезда брата своего в Варшаву, или же Николай Павлович, не дож­давшись решения цесаревича, захотел принять престол, отчего и последовали все беспокойства. Увидим!
<…> Князь (Д. В. Голицын. — С. Ш.), дабы найти непременно Государя, послал во все три места курьерами адъютантов своих: в Петербург П. П. Новосильцова, в Варшаву П. Н. Демидова, а в Таганрог Талызина. <…> Новосильцов хотя и не мог исполнить цели своего путешествия, но зато попал в Петербург в эпоху крайне дос­топамятную и любопытную, ибо был свидетелем важных происшествий. <…> Весь достопамятный день 14-го декабря, в коем в течение, может, двух часов висела как бы на ниточке судьба царской фамилии и благоденствие России, Новосильцов был в присутствии Государя или с особами, игравшими значущие роли в государстве. <…> Вот вкратце, что происходило в Петербурге: 12-го вечером было получено вторичное и решительное отречение цесаревича. <…> Государь, получа письмо сие, в тот же вечер собрал Государственный совет, прочел в оном грамоту цесаревича и привел членов к присяге. Военному ведомству дано было приказание явиться на другой день в пять часов утра во дворец. Собравшемуся генералитету император читал сам письмо брата своего. Было еще темно, и дос­топримечательно то, что в комнате той было только две свечи, из коих одну Государь держал в руке близко к письму, дабы видеть, что читает. Сие обстоятельство, по себе ничтожное, доказывает или суматоху, или как в дворце была неисправна служба по сей части.
Манифест печатался. Из трех проектов оного, представленных Государю, писанный историографом Н. М. Карамзиным был одобрен, он же сам был призыван к совещаниям, бывшим во все это время во дворце. В проекте, писанном М. М. Сперанским, об отречении Константина Павловича и о манифесте покойного Государя, оное утверждающем, было совершенно умолчано. К. И. Кольман. Восстание на Сенатской площади в Петербурге 14 декабря 1825 года. Акварель. 1830-е годы
<…> Генералам было приказано привесть войско к присяге, и они все разошлись для исполнения сего. В Преображенском, Семеновском, лейб-егерском, Конном, Кавалергардском и других [полках] все обошлось с усердием, Измайловский несколько колебался, но все беспорядки, подавшие повод к пролитию крови, начались в Московском лейб-гвардейском полку. Оный был собран в казармах своих перед церковью: священник стал читать клятвенное обещание, многие офицеры и солдаты не повторяли слов вовсе или вполголоса, не поднимали рук вверх, а иные стояли даже спиною к кресту и Евангелию. Полковник и командир полка барон Фридерикс, видя такой беспорядок, велел священнику остановиться и начал громко выговаривать с угрозами тем, кои не присягали как следует. Тогда штабс-капитан того же полка Щепин-Ростовский подошел к Фридериксу и, обнажив шпагу, рассек ему лицо, говоря товарищам своим: «Колите его!» — после чего Фридерикс упал и был изувечен бунтовщиками, но после вылечился от ран и пожалован в генерал-адъютанты к Его Величест­ву. Услыша сей шум, бригадный генерал В. Н. Шеншин, человек израненный в сражениях и слабый здоровьем, обнажа шпагу свою, закричал: «За мною, ребята, берите бунтовщиков!» Но вместо повиновения молодой князь Оболенский, адъютант генерала Бистрома, сорвал с Шеншина эполеты и ударил его шпагою. Несчастный Шеншин был повергнут на землю, топтан ногами и изранен. Думают, однако же, что останется жив. После сего закричали некоторые офицеры: «Что нам здесь делать? Мы не станем присягать, пойдемте, ребята, к дворцу!» С сими словами тронулся весь полк и пошел по Садовой улице к Адмиралтейству. Они забирали с собой весь народ, попадавшийся им навстречу, и кричали: «Ура, да здравствует император Константин Павлович». Квартальный офицер, осмелившийся спросить у одного офицера причину такого беспорядка, был у дома графа Чернышева тотчас убит. Войско сие с примкнувшими к оному толпами, коих вербовал и вел портной Зеленков, пришло к монументу Петра Великого и стало в боевом порядке, имея налево Неву, направо Исаакиевскую церковь, перед собою Адмиралтейство, а за спинами Сенат и другие дома. Народ, бывший в середине войска, вооружился кольями, каменьями — всякий брал между материалами, приуготовленными для строения церкви сей, все, что могло служить к защите своей. Можно себе представить, какое странное зрелище представляло таковое вооружение. Известие о беспорядке сём дошло до дворца. Граф Милорадович вызвался привести бунтовщиков в повиновение и отправился на ту площадь. По пылкому своему нраву, вместо того, <… > чтобы начать увещаниями, Милорадович сказал солдатам, подъехав к ним верхом: «Подлецы, бездельники, какие вы гвардейцы? Вы — разбойники, покоритесь вашему Государю, или и вы, и имя ваше истребится!» В самую эту минуту выстрелил по нём из пистолета человек, стоявший возле него во фраке. Неизвестно еще, кто это именно, подозрение падает на многих. Милорадович почувствовал себя раненым, послал адъютанта к Государю сказать о сём, прибавляя, что, перевязав свою рану, он опять возвратится к войску. Он с трудом мог доехать до Конногвардейского манежа, у коего повалился с лошади, его понесли на руках в Конногвардейские казармы, где он в три часа ночи скончался в полном разуме и с величайшею твердостью. Он много говорил; завещал Алексею Федоровичу Орлову саблю, подаренную ему графинею А. А. Орловою, принадлежавшую покойному графу Алексею Григорьевичу Орлову и пожалованную ему за Чесменское сражение императрицею Екатериною Алексеевною. Незадолго до кончины сказал он: «По крайней мере, не умираю я от руки русского солдата; я один на свете, горестнее было бы умирать отцом семейства». Покуда его несли, он много разговаривал; узнав в одном из окружавших его солдат старого молдавского сослуживца, он завещал ему свои часы золотые; но когда принесли графа в казармы, то оказалось, что часы были у него из кармана украдены.
Д. Доу. Портрет генерала М. А. Милорадовича. Холст, масло. 1819–1829 годыМилорадович славился своею чрезмерною храбростью, его называли русским Мюратом, но он не был способен к командованию армиею. Суворов его любил, и он сделался известным с Итальянского похода, в коем много раз отличался. Милорадовичу обыкновенно препоручался авангард. В 1812 году, командуя арьергардом, он своею твердостью и решительностью спас отступавшую из столицы российскую армию, объявя г. Себастиани13, что ежели будет сделан хотя один выстрел по русской армии, то Москва обратится в пепел.
Милорадович был очень хвастлив, как скоро речь была о войне, но хвас­товство его оправдывалось великою храбростью и неустрашимостью. Он был словоохотлив и предпочтительно объяснялся на французском языке, который знал очень дурно, чем часто веселил общества, в коих бывал. Он проживал все, что ему жаловал Государь, и был вечно без денег и вечно влюблен. Генерал-адъютанту Голенищеву-Кутузову препоручено было запечатать тотчас бумаги и казну покойного графа, но к удивлению нашли у него только 20 копеек сереб­ром, а в ларьках потаенных, где полагали, что сберегаются важные секретные бумаги, нашли письма актрис и любовниц его.
Покуда все сие происходило, 14-го числа в исходе первого часа Государь узнал от командующего гвардиею генерала Воинова и от начальника штаба Гвардейского корпуса генерала Нейдгарда, что они арестовали многих офицеров гвардейской конной артиллерии, не хотевших принести присяги, что в Измайловском полку замечено некоторое недоброжелательство, равно как и в Лейб-гренадерском полку, но что Московский [полк] и Гвардейский морс­кой экипаж явно бунтуют. В трудных сих обстоятельствах Государь сохранил все свое хладнокровие. Его величество, взяв <…> на руки 6-летнего сына своего Александра Николаевича, сошел вниз и, показывая его бывшему на карауле у дворца Финляндскому и Егерскому полку и собравшемуся в великом множестве народу, сказал: «Я пойду сейчас сам укрощать мятежников, я обязан царствовать в смутное, как и в спокойное время. Вам вверяю я сына моего и наследника престола: вы мне и России отвечать будете за сохранение сына и матушки моей». Все были тронуты, кричали «ура», целовали полу, сапоги Государя и просили его повести их против возмутителей. Итак, покуда Иса­акиевская площадь была сборищем бунтовщиков, дворцовая наполнена была преданными Государю подданными: Великого князя отнесли к Императрице Марии Федоровне, а Государь, сев на лошадь, поехал на Исаакиевскую площадь, по дороге видел он всюду изъявления преданности к нему. Он подъехал к построившимся в батальон-каре перед Сенатом возмутившимся войскам в сопровождении генерал и флигель-адъютантов покойного императора, и тут Государь говорил весьма отважно и благоразумно. «Чего вы хотите?» — «Цесаревича, мы ему присягали», — отвечали бунтовщики. «Я царствовать не желал, — продолжал Государь. — Имея все на сие право по воле покойного Государя и по добровольному отречению цесаревича, я все однако же хотел отклонить от себя бремя царствования, посылал брата Михаила Павловича в Варшаву убеждать цесаревича принять престол, но он вторично и троекратно отказался от престола. Что мне было делать? Российский престол не может оставаться праздным, я должен взойти на оный!»

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию