Поиск

«На аппетиты инвесторы не жалуются…»

«На аппетиты инвесторы не жалуются…»

«На аппетиты инвесторы не жалуются...»


От редакции
Поднятая в предыдущей статье тема сохранения отечественного историко-культурного наследия в борьбе «нового» со «старым» в 1920-х годах находит своеобразное продолжение в данном материале, посвященном проблеме разрушения исторического облика крупных российских городов в ситуации охватившего их без­удержного строительного бума, главным действующим лицом которого сегодня стал «его величест­во инвестор»…

 

Берта Бухарина. Виктор Николаевич, коренные москвичи все чаще и чаще сетуют на то, что уже не узнают свой город — он стремительно меняется, становится им чужим. Вы ощущаете такие перемены?

Виктор Логвинов. Я согласен: Моск­ва действительно изменилась. Но одиннадцатимиллионный мегаполис не может быть точно таким же, как пятимиллионный город, каким Москва была всего лишь 20–30 лет тому назад. Изменения — абсолютно закономерное явление. Возьмите в качестве примера Лондон, Париж… Милые сердцу уголки старого города ну никак не могут оставаться прежними. Еще раз подчеркну: это абсолютно закономерный процесс, с которым не поспоришь. Происходит развитие общества, развитие конкретного города, и остановить это невозможно.

Б. Б. Но если не остановить, то хотя бы направить процесс в сторону бережного отношения к старой застройке, наиболее созвучной горожанам… Это возможно?

В. Л. Давайте посмотрим, куда идет развитие нашего города. Безусловно, есть положительные моменты. Моск­ва однозначно стала более чис­той и благоустроенной. В цент­ре приведены в порядок улицы и переулки, меньше стало полуразвалившихся домов и облупленных фасадов. В час­ти озеленения и архитектурной подсветки Москва, и особенно ее центр, не уступает крупнейшим столицам мира. И это, конечно, благо для горожан. Но есть и обратная сторона процесса — гигантское давление инвес­тиций, что, к сожалению, неизбежно сказывается на облике города. И мы видим, что везде, где можно и где нельзя, возникают высотные здания, на глазах меняется силуэт Моск­вы. И Правительство города, и Моском­архитектура немало делают для того, чтобы как-то удержать это давление инвесторов, придать ему цивилизованный характер. Однако принимаемых мер, увы, недостаточно, чтобы уменьшить аппетиты инвесторов. Уже лет десять действует постановление Правительства Москвы, запрещающее строительство в центральной час­ти города офисных центров площадью больше 10 тысяч квадратных метров. Запрещение вызвано тем, что центр задыхается от машин, а крупные офисы — главные потребители машиномест и источник пробок. Но все эти десять лет правдами и неправдами крупные офисные центры в цент­ральной части города продолжают появляться. В результате, проезжая по Садовому кольцу, мы видим, что с внешней стороны понатыканы совершенно не нужные городу в его центре высотные здания.

Б. Б. Что за последние годы благодаря жесткому давлению инвесторов нанесло непоправимый урон облику города?

В. Л. Это те самые современные высотки вдоль Садового кольца. Мне, например, очень не нравится высотное здание, построенное Донстроем и прозванное в народе «Буратино». Не нравится, потому что это довольно неумелая и грубая подделка под сталинскую архитектуру. Некая спекуляция на желании людей почувствовать себя обитателями прес­тижных сталинских высоток. Но ничего подобного в новых домах нет, кроме гигантских площадей квартир и огромной их стоимости. Тем не менее, эта спекуляция проходит и дает инвес­торам конкретную и очень большую прибыль. Высотки строятся в ущерб облику Москвы. И делается это только ради получения денег любой ценой.

Б. Б. Но их проектируют архитекторы. Выходит, есть в этом и их вина?

В. Л. Тут абсолютно неправильная расстановка акцентов. Архитекторы не могут сегодня противостоять требованиям инвесторов. Они делают только то, что требуют от них заказчики, иначе их тут же заменят. Подобных случаев масса. Стоит архитектору сказать, что согласно ландшафтному анализу здесь можно возводить лишь семиэтажное здание, а не десятиэтажное, инвестор тут же разорвет с ним все отношения. Он даже не будет с ним разговаривать, что-то обсуждать. Расстанется, не оплатив, возможно, даже те работы, которые были выполнены ранее. И тотчас же найдет другого архитектора — более покладис­того и имеющего возможность согласовать повышенную этажность. Такие специалисты в нашем цехе, к сожалению, есть. Они даже не скрывают, что их главная и единственная цель — деньги. А то, что они при этом навредят городу, их мало волнует. К сожалению, такие явления не редкость, но все-таки в этих случаях архитекторы действуют не по собственной инициативе, а по воле инвесторов.

Б. Б. Не инвесторы, а монстры… Что движет ими?

В. Л. Если, по известному выражению Карла Маркса, за 20 процентов прибыли капиталист готов убить родную мать, то представьте, что может сделать человек за 200 процентов прибыли. Естест­венно, он в ажиотаже, у него дрожат руки, он предвкушает результат: вот­вот будет построен небоскреб, и он получит 100 миллионов долларов прибыли. И когда ему кто-то (будь то городские власти, архитектор, ЭКОС) говорит, что небоскреб здесь строить нельзя, он воспринимает этот запрет так, словно к нему залезли в карман, приходит в неистовство и начинает искать всевозможные пути обхода запрета.

Б. Б. Виктор Николаевич, почему в нашей стране инвесторам позволяют так вмешиваться в архитектуру, диктовать архитекторам?

В. Л. Вопрос философский. Параллельно с историей становления в мире капитализма развивалась и история сдерживания без­умного эгоизма и жажды наживы со стороны инвесторов. Общество выработало целый ряд методов сдерживания. Это и гласность, и законодательство, которое неукоснительно соблю­дается, и общественное мнение… Это, в конце концов, престиж собственного имени и собственной фирмы. Все перечисленное работает, чтобы держать в разумных рамках стремление к получению прибыли. Мы же вступили в капитализм с нуля. Ни в сознании, ни в законодательстве, ни в инструментах регулирования общества у нас нет никаких сдерживающих моментов. По­этому инвесторы ведут себя как короли и боги. Любой, кто заработал в нашей стране миллион, считает себя по крайней мере полубогом, так как убежден, что сделал по прежним советским меркам что-то невероятное, выдающееся. Если миллионер на Западе — простой скромный труженик, который свой миллион заработал, то миллионер у нас — тот, кто каким-то чудом мгновенно стал богатым и считает себя пупом земли.

Б. Б. Знаете ли Вы хоть одного инвестора, который вложил бы деньги, высказал свои пожелания, обосновал свои интересы и дал возможность спокойно работать профессионалам — проектировщикам, архитекторам, реставраторам?

В. Л. Я таких инвесторов не встречал. Для каждого из них главное — прибыль, и потому они не только следят за ходом проектирования, но еще и в процессе его все время думают над тем, как увеличить свою прибыль, как бы еще что-то где-то пристроить, надстроить всеми возможными и невозможными путями, как бы сэкономить на материалах, на подрядчике и так далее. В данной ситуации архитектор всей ответственности не получает.

Б. Б. Но в мировой практике это есть?

В. Л. Безусловно. Мы знаем, что в мировой практике архитектор — распорядитель кредита и доверенное лицо инвестора. Все процентовки, которые выставляет подрядчик, оплачиваются заказчиком только после подписи архитектора, подтверждающего, что работа сделана в срок и с надлежащим качеством. В конечном счете за качество архитектурного объекта отвечает как раз архитектор, если у него есть соответствующие права. Западный инвестор дает архитектору такие права и получает взамен очень качест­венный продукт и прибыль в разумных пределах. Если заказчик получил 20–30 процентов прибыли, он просто счастлив. И при этом у него получилось великолепное здание. Наши же инвесторы жить по таким правилам не хотят.

Б. Б. Но ведь до революции и в России были инвесторы, которые думали не только о собственной прибыли, но и о качестве и красоте возводимых на их деньги сооружений?!

В. Л. До революции в России заказчик дейст­вовал как раз через архитектора, который нанимал подрядчиков, следил за качеством их работы и сдавал готовый качественный объект. И эти сооружения украшали наши города, в том числе и Москву.

Б. Б. Сегодня общественность громко говорит о наступлении новой архитектуры на Замоскворечье. Скоро вообще со стороны Кремля мы не увидим эту жемчужину столицы?

В. Л. Такая опасность не просто существует — она уже в какой-то степени реализовалась, несмотря на регламенты, ограничения высотности, ландшафтно-визуальный анализ и так далее. Инвесторы все равно «пробивают» свои проекты. Замоскворечье — один из самых плачевных примеров давления с их стороны. Здесь нет высотного строительства, но зато возводятся такие огромные бизнес-центры и в таком странном стиле, доставшемся нам в наследство от постмодернизма 1980-х годов… Это было весьма скоротечное явление в истории мировой архитектуры, но у нас оно вдруг стало очень востребованным прежде всего банкирами, владельцами административно-деловых центров… Фальшивые колонны, арочки, балясины — все это, к сожалению, в огромном количестве присутствует сейчас в Замоскворечье. Если в центре, где располагается Третьяковская галерея, данный стиль как-то пощадил район, то в остальных местах, особенно в северной и в южной части, где идет застройка Обводного канала, он просто процветает. Мне кажется, с точки зрения архитектурного облика эти районы Замоскворечья стали хуже.

Б. Б. Слышала, что высотное здание собираются построить рядом с церковью Воскресения в Кадашах?

В. Л. Я не очень верю в это, потому что вокруг церкви — охранная зона. Скорее всего, собираются строить не высотку, а 8–10-этажный дом. Но этого вполне достаточно, чтобы убить памятник архитектуры.

Б. Б. Скажите, Виктор Николаевич, позиция инвестора в Москве и в других городах России схожа?

В. Л. Я бы сказал, что инвесторы в других городах более адекватны, поскольку их сверхприбыли гораздо меньше, а потому «чердак» у них, как говорят в народе, не поехал. Тем не менее, если говорить о городах-миллионниках, то там мы наблюдаем точно такие же явления, как и в Москве. Инвесторы сдерживаются там даже меньше, чем в столице. Здесь все-таки сильная исполнительная, законодательная власть. А вот, скажем, в Самаре или в Саратове воочию видно, как безжалостно уничтожается застройка городских центров, где опять же возводятся никому не нужные высотки.

Б. Б. Как все-таки найти управу на инвестора, который уродует облик города?

В. Л. Кроме внутренних градостроительных регламентов, кроме четкого генерального плана, который говорит о том, что здесь можно строить, а что нельзя, никаких других инструментов нет. В мировой практике сдерживающими факторами являются общественное мнение, пресса… Там, где это играет роль, амбиции инвесторов сдерживаются. А там, где мэры городов — временщики, подобные факторы, конечно, отсутствуют. Более того, муниципальные власти всемерно противостоят разработке четких градостроительных регламентов. Понятно — почему…

Б. Б. В такой ситуации очень трудно архитекторам, архитектурному сообществу, общественности одержать победу. Есть примеры, когда исполнительная власть поддержала, скажем, Союз архитекторов, а не инвесторов? Или всегда безоговорочно побеждает бизнес?

В. Л. Бизнес не всегда побеждает, если мы активны, если общественность выступает достаточно убедительно и мощно. Тогда случаются пусть немногочисленные, но победы. Разобрали же, например, незаконно построенные этажи в районе Сретенки. Исполнительная власть не поддержала планы инвес­торов разместить на Пушкинской площади торговые центры, что привело бы к транспортному коллапсу. Мэр Москвы Юрий Михайлович Лужков принял взвешенное решение — на Пушкинской площади торговые объекты не строить.

Б. Б. Понятно, что архитектура не может не меняться. Но может ли, на Ваш взгляд, архитектура XXI века быть совместимой со старой Москвой?

В. Л. Безусловно, может. Мировая практика дает огромное количество примеров, когда современная архитектура, хай­тэк в частности, блестяще вписывается в исторический контекст. И дело здесь не в архитектуре, а в градостроительном регулировании. Если новое здание тактично, если оно не превышает тех размеров, которые исторически определились для данного места, то оно способно вписаться в панораму и обогатить ее. Но если современная архитектура агрессивна, если она атакует историческую застройку своим гигантским масштабом, тогда это беда.

Б. Б. Сегодня в Москве мы наблюдаем, как за маленькими старинными особняками поднимаются многоэтажные дома. Вроде бы и старая постройка сохраняется, но на фоне высоких зданий особняки теряются, пропадает все их очарование…

В. Л. В этом опять-таки проявляется желание инвестора выжать из своей земли все, что можно и что нельзя. А поскольку инвестиции, вложенные в центре города, дают больше прибыли, то именно центр и страдает больше всего. Хотя уже давно в центре Моск­вы нужно было прекратить всякое новое строительство, делать только реконструкцию и реставрацию в прежних габаритах. Именно так поступают во многих странах. Приведу один пример. Мэрия Юрмалы, обнаружив, что идут целенаправленные поджоги маленьких старинных дач, вознамерилась принять постановление: если сгорела старая дача, на ее месте можно построить только здание той же площади и этажности. В этом случае поджоги потеряют всякий смысл… Если бы нам удалось выработать подобные законодательные механизмы, они явно пошли бы на пользу Москве, центр которой безумно перегружен, особенно офисами.

Б. Б. Как уживаются инвесторы с амбициозными архитекторами? Ведь есть профессионалы, готовые отстаивать свое мнение до конца!

В. Л. Вы правы, но, к сожалению, не они делают погоду. Такого архитектора мгновенно отстранят, выгонят, в лучшем случае заплатив ему за уже выполненную работу. У меня был такой случай. В доме № 6 по Гранатному переулку, где я был генпроектировщиком, заказчик потребовал нарастить еще один этаж. Я отказался, и этот проект тут же перешел другому архитектору.

Б. Б. Значит, инвестор не будет считаться ни с какими амбициями архитектора, даже понимая, что именно от него зависит облик нового здания?

В. Л. Конечно, не будет. Ведь у инвестора перед глазами только долларовые знаки. Архитектора с амбициями нужно просто снести, как любое другое препятствие на пути безудержного обогащения. Вот и все.

Б. Б. Архитектура, на Ваш взгляд, — вещь «общественная или личная»? Здание принадлежит обществу? Или прав инвестор, считая, что это — только его собственность?

В. Л. В мировой практике принято, что дом внутри, его «начинка», его интерьеры — приватная зона владельца или инвестора. Но фасад, извини, дорогой, — достояние всего общества, всех горожан, приезжих, туристов… Поэтому изволь придерживаться тех правил, которые определяет муниципалитет. Сказанное относится вообще к любой собственнос­ти. Если, допустим, в Германии частное лицо купило лес, это не значит, что данное лицо имеет право немедленно приобретенный лес вырубить. И если ты покупаешь болото, то не имеешь права без разрешения властей его осушить — ты можешь только эксплуатировать и получать свою разумную прибыль. А у нас владелец считает, что он может делать все, что хочет. Столь дикое представление о собственности досталось нам от пещерного капитализма 150-летней давности.

Б. Б. Вы верите в силу гражданского общества в борьбе за сохранение города?

В. Л. Когда такое общество у нас появится, оно, конечно, включится в эту борьбу. Вот только боюсь, что «жить в эту пору прекрасную» нам вряд ли доведется.

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию