Поиск

«Вещи общегосударственного значения»

«Вещи общегосударственного значения»

«Вещи общегосударственного значения»


Становление музейного дела в советской России — процесс драматический, до сих пор являющийся предметом жесткой полемики. В самом деле: с одной стороны — разорение храмов, монастырей, дворцов, усадеб, бесконечные реквизиции и конфискации. С другой — небывалый энтузиазм охранительства, проявленный в это непростое время многими ревнителями сбережения отечест­венной культуры. Что чувствовали они, вынужденные участвовать в изъятиях тех же церковных ценностей? Сопротивляться, негодовать — немыслимо, оставалось одно: попытаться спасти что можно, пусть хотя бы в качестве уже только «предметов искусства». Были среди «изымателей» и такие, кто всей душой отвергал «старый мир», считая однако, что его культурные достижения следует поставить отныне на службу «широким массам». Были и откровенные рвачи, наживавшиеся на всенародном бедствии. Были те, кто, заняв дворец или усадебный комплекс под свое учреждение, ничтоже сумняшеся выбрасывали всю «барскую» обстановку на помойку, а то и в костер…
Первый советский государственный орган, чьей функцией стало выявление, хранение, изучение, систематизация и пополнение национализированных частных коллекций, а также организация новых экспозиций и широкая просветительская деятельность, — Отдел по делам музеев и охраны памятников искусства и старины Народного комиссариата просвещения (Музейный отдел Наркомпроса) — создается в 1918 году по инициативе живописца и искусствоведа И. Э. Грабаря, собравшего вокруг себя лучших представителей русской искусствоведческой науки, музейного дела, архитектуры и реставрации. В том же году Советское правительство обнародовало декрет «О запрещении вывоза и продажи за границу предметов особого художественного и исторического значения» и ряд декретов о национализации частных картинных галерей и собраний предметов культуры. В соответствии с этими документами объявлялись всенародным достоянием и передавались в ведение Наркомпроса для использования в качестве общедоступных музеев Третьяковская галерея, картинная галерея С. И. Щукина, художественные коллекции И. С. Остроумова, А. В. Морозова и другие; спустя некоторое время — дом-усадьба Л. Н. Толстого в Моск­ве и усадьба «Ясная Поляна», дом-музей П. И. Чайковского в Клину, места, связанные с именем А. С. Пушкина. Музейный отдел приступил к работе. Значительно позже подведут итог: в дореволюционной России было 213 музеев, за первое же десятилетие Советской власти количество их увеличилось почти втрое.
Ниже, ввиду необъятности темы, мы остановимся лишь на некоторых лицах и событиях этой эпопеи.
Итак, новой власти для того, чтобы разобраться с доставшимся ей культурно-историческим наследием, требовались архитекторы,Павел Петрович Шибанов. Фотография 1916 годареставраторы, искусствоведы, библиографы, знатоки иконописи и древних манускриптов. В числе тех, кто принял предложение сотрудничать с Музейным отделом, оказался бывший владелец антик­варного магазина, известный букинист и библиофил Павел Петрович Шибанов (1864-1935). 26 октября 1918 года антикварное предприятие П. П. Шибанова в Москве на Никольской улице было муниципализировано. Хозяину дали несколько месяцев на инвентаризацию. Из документальных записей П. П. Шибанова, сделанных в начале 1919 года:
«Личная библиографическая библиотека П. П. Шибанова (здесь он пишет о себе то в первом, то в третьем лице. — Е. Б.), находящаяся в нескольких колонках задней комнаты, выходящей во двор, частью завязанная в пакеты. Об этой личной библиотеке <…> было своевременно доложено в комиссию по распределению и разбору книг, находящихся в антикварных магазинах, <…> и было дано заверение, что библиотека будет возвращена ее владельцу как его частная собственность, хранившаяся мной в магазине потому, что большая часть жизни бывшего владельца с раннего утра до поздней ночи протекала в магазине и большая часть библиографических работ совершалась именно там. <…> Книги, принадлежащие Третьяковской галерее, согласно прилагаемому при сем их заявлению от 29 янв. 1919 г. за № 30. Бывший владелец покажет места их хранения. <…> Папка с гравюрами видов Москвы, других городов, а также с изображениями различных древностей: альбомы с видами Москвы, а также книги, отобранные коллегией по охране памятников старины. Папка и альбомы лежат внизу на столе у уличной двери, а книги надо указать лично. <…> Папки и отдельные листы с гравюрами, планами и рисунками, подлежащие передаче Историческому музею, разбросаны всюду: стоят на полу в верхнем большом зале, лежат на полках в темной комнате у стены, <…> лежат в шкафах большого зала, <…> на прилавке и на столе. <…> Огромное Евангелие, напечатанное в конце XVII в. с рисунками, приписываемыми Симону Ушакову. Лежит наверху у телефона на маленьком столике в расколотых досках. Евангелие древнеписьменное ветхое. <…> Лежит на средней стеклянной витрине, завернутое в серую или белую бумагу. В иконном зале на столе пачка подсчитанных музеем с вставленными сотрудниками музея ярлычками (кажется, 10) русских иллюстрированных изданий. Ряд мелочей, разбросанных повсюду, подлежащих передаче Румянцевскому музею».
П. П. Шибанов в своем магазинеДалеко не все, однако, так стоически переносили подобное. С болью писал Шибанов о своем друге Д. В. Ульянинском — крупном собирателе книг, библиотека которого по праву могла претендовать на статус литературного музея: «Я не видел у него книги с загнутым углом, а если он таковую и приобретал, она после его лаборатории представала перед вами в совершенно неузнаваемом виде. Хранил он брошюры <…> между двумя картонами, связанными шнурками в двух местах. Этот способ не самый практичный, но у него книги действительно были безукоризненно сохранены. В первые годы революции его постигло большое горе <…> ему чуть ли не две недели были даны для освобождения квартиры, в течение которых он никоим образом не мог справиться. Он советовался со мной о способах укладки. И когда мы, решив, какие ящики нужны, купили их, библиотека оказалась гораздо больше в своем объеме. Он совершенно впал в отчаяние и решил ее ликвидировать. С этой целью он обратился ко мне с предложением ее купить. Я отказался от покупки, зная, что прибегнуть к этому его заставляет крайность. Так прошло несколько дней, после которых он говорит: «Нет, я окончательно решил продать библиотеку, приезжайте ко мне». Я приехал в назначенный час, но дома его не застал. На другой день я узнал о трагичес­кой развязке».
Павел же Петрович с конца 1918 года поступает на службу в Наркомпрос в качестве научного сотрудника отдела снабжения, а затем назначается экспертом-специалистом по прикладному и древнерусскому искусству и биб­лиографии в Отделе по делам музеев Наркомпроса. Все это совпадало с его призванием и знаниями, и он с головой отдается работе.
1920-е годы — период активной деятельнос­ти П. П. Шибанова по выявлению и регист­рации художественно-исторических памятников и книжных собраний, находящихся как в Моск­ве, так и в провинции. В совместных командировках с Н. Н. Померанцевым и Е. И. Силиным он обследовал Большой Кремлевский дворец, музеи и храмы Рогожского кладбища, Донской, Новоспасский, Симонов монастыри, Троице-Сергиеву лавру, музеи и монастыри Калуги, Перемышля, Симбирска, Смоленска и многие другие объекты. Ниже приводятся довольно характерные для того времени выдержки из выдававшихся сотрудникам Музейного отдела Наркомпроса мандатов:Николай Николаевич Померанцев. Фотография 1920-х годов
«Настоящее удостоверение выдано ответственным работникам <…> Павлу Петровичу Шибанову и Евгению Ивановичу Силину в том, что они везут в Москву в Отдел музеев служебные документы из Петроградского Эрмитажа и книги научного значения, не подлежащие реквизициям» (от 3 февраля 1921 года); «Согласно декрету СНК об учете и регистрации памятников искусства и старины, <…> составляющих достояние Респуб­лики, Отдел <…> командирует сотрудника П. П. Шибанова в гор. Смоленск для принятия мер по охране памятников искусства и старины, находящихся в монастырях, в срочном порядке. Вместе с тем, в задачи командируемого входит разъяснение вопроса проведения в жизнь органами местной Советской власти декрета об отделении церкви от государства в облас­ти, касающейся предметов искусства и старины, хранящихся в церквах и монастырях губернии с уездом. В случае необходимости сотруднику П. П. Шибанову предоставляется право наложения правительственной печати, а также изъятие в хранилище Государственного музейного фонда вещей общегосударственного значения, которые будут призваны подлежащими изъятию. Все органы Советской власти, как и частные лица, обязаны оказывать всемерное содействие и не чинить препятствий П. П. Шибанову в выполнении поручения, возложенного на него Цент­ральным Органом Рабоче-крестьянского Правительства» (от [нрзбр.] марта 1921 года); «Предъявитель сего <…> командируется в поселок Ильича в быв. Всехсвятский Единоверческий монастырь для выяснения во­п­росов по охране музейного имущества, там находящегося» (от 15 мая 1923 года); и даже так: «Предъявитель сего <…> командируется в т. н. единоверческий Всех­святский м-рь для всестороннего его обследования в целях ликвидации» (от 14 мая 1924 года). Все это означало для обладателя мандата обязанность выявления среди имущества «ликвидируемых» храмов и монастырей тех самых «вещей общегосударственного значения». 7 декабря 1921 года издается декрет ВЦИК «О ценнос­тях, находящихся в церквах и монастырях», а следом — 2 января 1922-го — принимается постановление «О ликвидации церковного имущества». Все изъятые церковные предметы распределялись на три группы: имеющие историко-художественное значение и подлежащие ведению Музейного отдела Наркомпроса; подлежащие сдаче в Гохран; имеющие «обиходный характер». Декрет предусматривал обязательное участие в кампании представителей отдела с целью оценки, учета и распределения изымаемого по группам.
Всехсвятский единоверческий монастырь. Последняя фотография перед его закрытием в 1922 годуВ 1921-1922 годах работала еще одна «изыма­ющая» инстанция — Центральная комиссия помощи голодающим (Помгол). Задачей Музейного отдела в связи с ее деятельнос­тью было определить, что из конфискуемого не подлежит утилизации, представляя собой историко-художественную ценность. Эти рекомендации комиссией в большинстве случаев принимались, и указанные предметы передавались на музейное хранение.
Повторим: рядовые сотрудники Наркомпроса не только не могли помешать разорению храмов, монастырей, дворцов, усадеб — немыслимо было проявить даже тень недовольства, тем более, что над многими из них висел дамок­лов меч «непролетарского» происхождения. Оставалось лишь стараться максимально возможное количество ценностей уберечь от утилизации или продажи за рубеж. Распорядительных прав при этом у экспертов практически не было. В докладных записках П. П. Шибанова за 1923 год читаем: «Москва, являясь культурным центром страны, сосредоточила в своих пределах огромное количество памятников народного творчества не только местного, но и национально-российского и даже общеевропейского значения. <…> Работа по обследованию отдельных памятников, имеющих исключительное значение, требует к себе особенно внимательного отношения и производится по возможности всесторонне и исчерпывающе. <…> В тех случаях, когда подсекция находит необходимым изъятие каких-либо памятников в целях их охраны, она входит в Отдел по делам музеев с соответствующими разъяснениями по этому вопросу». На убедительность своих «разъяснений» для власти сотрудники отдела только и могли рассчитывать.Работа в Гохране по сортировке изъятых ценностей. Фотография 1920-х годов из каталога выставки «Сохраненные святыни Соловецкого монастыря» (М., 2001)
В то же время до мельчайших деталей разрабатывался механизм передачи ценностей в Гохран. 23 января 1922 года утверждается инструкция местным комиссиям по изъятию. Перед отправкой ценностей в Гохран независимо от того, где они хранились (музеи, склады ЧК и губфинотделов, закрытые монастыри и так далее), конфискованные предметы должны были подвергаться учету и экспертизе. Из тех мест, куда эксперты по разным причинам добраться не могли, везли в Гохран все, и уже здесь каждый предмет подвергался обследованию для определения его историко-художественной значимости.
Первый год работы в Гохране был сумбурный и неорганизованный. Привлекались к работе и случайные люди, и просто проходимцы, но в большинстве своем там трудились искренне преданные делу специалис­ты, для которых основной заботой являлась максимальная сохранность отечественного культурно-исторического наследия. В нетоп­ленных помещениях, без выходных, получая сущие копейки, а то и вов­се ничего, они исполняли то, что считали своим профессиональным и человеческим долгом. В одном из отчетов, представленном в подсекцию по охране памятников искусства и старины художественного подотдела Наркомпроса, П. П. Шибанов с грустью отмечал хаос во взаимодействии между отделами, а также нехватку специалистов, которые могли бы предотвратить утилизацию тех или иных историко-культурных ценностей, из-за чего многое терялось безвозвратно. Удручающая атмосфера царила, например, в залах Большого Кремлевского дворца на момент составления описи находящейся там обстановки (1924) — беспорядочно разбросанные мебель, зеркала, люстры, канделябры, картины, подставки для ваз и прочее, почти все — со следами недавних повреждений. Записная книжка Павла Петровича пестрит безрадостными заметками, сделанными по ходу осмотра залов: «Мы прошли через вестибюль и парадные сени. <…> Все ценное, видимо, было уже вывезено, на полу лежали фонари бронзовые шестигранные с матовыми стеклами (стекла разбиты), канделябры бронзовые XIX века, часы в ореховом футляре английской работы, <…> группа из белого мрамора, изображающая три грации, отдельно находился мраморный фиговый листок».

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию