Поиск

«Влияние Чехова на русскую жизнь бесспорно и велико»

«Влияние Чехова на русскую жизнь бесспорно и велико»

«Влияние Чехова на русскую жизнь бесспорно и велико»


Антон Павлович Чехов. Фотография начала 1900-х годовВ 1954 году в парижской газете «Русская мысль» появился очерк под заголовком «О Чехонте и о Чехове» с указанием: «Из архива С. В. Яблоновского» — посмертная публикация моего деда, литературного и театрального критика, эссеиста, журналиста и поэта Сергея Викторовича Потресова, известного также под псевдонимом «Сергей Яблоновский», о котором я уже рассказывал на страницах «Московского журнала». К созвучной названию очерка идее «двух Чеховых» за свою долгую жизнь в России, а затем в эмиграции, он обращался не раз. Ведя театральный отдел в «Русском слове» — самой популярной и массовой газете России начала ХХ века, являясь также (эта формулировка запомнилась мне в детстве, поскольку ее то и дело произносили старшие по поводу моего «парижского» деда, хотя никто толком так до сих пор и не смог объяснить, что здесь имеется в виду) «официальным обозревателем Московского художественного театра», С. В. Яблоновский неоднократно встречался с автором «Чайки»: «Я как сейчас вижу его стройную, в последние годы тонкую фигуру; удлинившийся овал лица, серьезные, хорошей серьезности, глаза, глядящие из-под стекол пенсне внимательно, доброжелательно, часто с глубоко спрятанными искорками смеха. Слышу его глухой басок, покашливанье, которого он словно стеснялся, и все это — фигура, лицо, взгляд, голос — сливается в одно необыкновенно цельное, очаровательное, имя чему — простота, деликатность, скромность, граничащая с застенчивостью, исключительное благородство, аристократизм в подлинном, не геральдическом значении этого слова».
Литература о Чехове необозрима. И нужно было обладать незаурядной проницательностью и художественным чутьем, чтобы на этом фоне оставить свидетельства, и сегодня не потускневшие под гнетом хрестоматийности, донести до потомков живой образ Чехова во всей его уникальности. Вниманию читателей «Московского журнала» предлагается небольшая подборка «чеховских» материалов С. В. Яблоновского — прежде всего своего рода итоговый очерк «О Чехонте и о Чехове».

«Антоша Чехонте» — прозвал милый батюшка таганрогской гимназии своего милого ученика Антона Чехова, «милого увальня с лунообразным лицом и ухмыляющейся улыбкой».
Не подозревал добрый батюшка, очевидно, любивший симпатичного мальчугана, что от него, батюшки, только и останется в потомстве, что кличка, которую он дал этому ребенку и которую тот взял впоследствии своим псевдонимом.А. П. Чехов — еще Антоша Чехонте, писавший «забавляясь, дурачась, подчас примостившись на перилах купальни…» Фотография 1881 года
Не подозревали, разумеется, и школьные товарищи, какой необыкновенный наблюдатель и бытописатель находится между ними; скольких из них, из их родителей, из педагогов поместит он в свою коллекцию.
Не подозревал сам Чехов — не только тогда, когда «благодушно расцветал» он в гимназии полурусского южного города, но и много позже, что из себя представляет.
Двадцати лет, отправляя в 1880 году в «Стрекозу» свой первый рассказ «Письмо к ученому соседу», он был убежден, что пишет для того, чтобы материально помочь семье, и что этот род занятий для него, студента, самый выгодный, менее всего мешающий прохождению курса и, пожалуй, самый приятный.
Писал еще не Чехов, писал Антоша Чехонте: писал, забавляясь, дурачась, писал, подчас примостившись на перилах купальни; и так же не знал цены отправляемому в журналы, как не знали — прости им Господи — бездарные и идеально лишенные остроумия редакторы «юмористических» журналов.
Вряд ли в каком другом из русских писателей было так развито это светлое, свято-младенческое, моцартовское начало, как в Чехове.
Помните, в письме к Григоровичу (18 марта 1886 года. —В. П.):
«Если у меня есть дар, который следует уважать, то, каюсь перед чистотой Вашего сердца, я доселе не уважал его. <…> За пять лет моего шатанья по газетам я успел проникнуться <…> общим взглядом на свою литературную мелкость. <…> Как репортеры пишут свои заметки о пожарах, так я писал свои рассказы: машинально, полубессознательно, нимало не заботясь ни о читателе, ни о себе самом…».
Он не заботился, но то, что веяло над ним, заботилось и охраняло его.
«Писал я и всячески старался не потратить на рассказ образов и картин, которые мне дороги и которые я, Бог знает почему, берег и тщательно прятал».
Этот 1886 год — рубежный в жизни Чехова. В биографическом очерке, приложенном к одному из изданий Чехова, я говорю, что в это время из куколки вышла бабочка. Это — не метафора, это совершенно точное указание на пребывание Чехова в двух различных состояниях: Антоши Чехонте и Антона Павловича Чехова.
Все у них разное. Лунообразное лицо, наив­ные, немного сонные чудесные глаза с поволокой — славное лицо, но простенькое; деревенский паренек — вот внешность Антоши Чехонте.
Рисунок обложки для книги А. П. Чехова «Пестрые рассказы», сделанный Ф. О. ШехтелемТонкое изящное лицо с очень удлиненным овалом, с глазами строго-добрыми, чуть-чуть грустными, знающими и понимающими. Они пристально, вплотную смотрят в жизнь. Лицо в высокой степени интеллигентное, причем я под этим хорошим словом, которое одни опошляют присоединением себя к этой категории, а другие понимают под ним представителей узкого направленчества, я беру в качестве особенного, чисто русского типа образованных и высокодуховных людей, самым характерным признаком которых является, пожалуй, идеализм. <…> Совестливость и широта кругозора — вот два важнейших свойства интеллигента. Глубоко интеллигентна внешность Антона Павловича Чехова. В ней много породы, аристократичности — опять-таки, конечно, в лучшем понимании этого определения.
Паренек, мужичок исчез совершенно.
У Антоши Чехонте было множество друзей из московской литературной, театральной и всякой другой богемы. Милые малые, не дураки выпить, часто ничтожнейшие из «детей ничтожных мира», они вместе дурачились, покучивали. Многих из них Антоша Чехонте выводил в своих «Сказках Мельпомены», «Пестрых рассказах», даже не подозревая, что выводит пошлость: просто было смешно, и Антоша Чехонте смеялся, не возносясь над своими персонажами; а то, что веяло над ним, заботилось и охраняло его, — превращало торопливые «смешные» зарисовки в своего рода «Мертвые души» — картину человеческой ничтожности, никчемности, скудности, в дремучую обывательщину.
Антон Павлович Чехов имел друзей среди лучших русских людей. Нежно, трогательно любил его Толстой. Глубоко чтил его Короленко. Вся та группа наших лучших людей публицистики и общественности, которая не была чужда доктринерству и поэтому долго не могла понять чуждого направленчеству и кружковщине свободнейшего художника, любовно поняла и приняла его в свою среду. Не подделываясь, ничем не поступаясь (на это Чехов был абсолютно неспособен), входит он к ним; недаром я употреблял выражение «любовно приняла», была ли это «Русская мысль», были ли это «Русские ведомости», был ли это Художественный театр — у всех отношение к Чехову было пропитано деликатной, нежной и трогательной любовностью.
Не сознавал, повторяю, Антоша Чехонте, что из отдельных маленьких смешных и незначительных фигурок создается полная, пест­рая, яркая, необыкновенно разно­образная мешанина русской жизни. Не подозревали этого часто и многие солиднейшие и подчас умнейшие в своей области люди. [Например], Михайловский, слепо и тенденциозно журивший Чехова за отсутствие «общих идей», за то, что «нет в душе Бога живого», и прибавлявший, повторяя слова чеховского же профессора: «А если этого нет, значит, и ничего нет».
Жизненные неудачники — вот она, одна из самых основных общих идей Чехова, которую проморгал Достоевский.
Видит Чехов человеческую беззащитность, и все симпатии его на стороне этих не умеющих приспособиться, не пригодных к хищничеству, не способных пробивать себе дорогу локтями. И ни на что как будто бы не способны все эти Гаевы, Раневские, Симеоновы-Пищики, Чебутыкины, дяди Вани, <…> спивающиеся Астровы, надорвавшиеся Ивановы… длинная-длинная вереница взрослых детей, мечтателей. И дармоеды они, и несколько порочны, и никакого государства не построят, а то государство, в котором находятся, не сумеют защитить, отдадут его на поток и разграбление идейным и безыдейным хищникам. Анархизм это, и Чехов, как будто бы ничего не проповедовавший, сознательно или бессознательно повторил великое благословение Нагорной проповеди — благословение нищим духом, плачущим, кротким, алчущим и жаждущим правды, милостивым и чистым сердцем.
Добрый и деликатный, Чехов нашел много суровости в своей душе к «устроившимся» и преуспевающим. Законники и государственники только тогда найдут у него отклик, когда, подобно тайному советнику Гундасову, вдруг сойдут с высоты своего величия и окажутся наивными, проштрафившимися перед жизнью детьми.Семья Чеховых: Павел Егорович и Евгения Яковлевна (сидят в центре), их дети (слева направо) — Мария, Михаил, Иван, Антон, Николай, Александр;  Митрофан Егорович (дядя), Людмила Павловна (его жена), Георгий (их сын)
Как выкарабкаться из этой антиномии: необходимость жить и нежелание строить свои жизни на поражении других, как делают Лопахины? Это страшное противоречие, может быть, ярче, чем когда-нибудь, стоит сейчас перед русским народом, но вряд ли в лопахинстве найдет себе выход русский народ, как бы ни было разумно лопахинство. Щедрин говорит о дне, когда придется «дураку» выбирать между практичностью и дурачеством. Щедрин понимает, что это будет страшный день, но надеется, что и тогда «дурак» предпочтет оставаться дураком. Лопахинствовать, лопать других не станет.
Здесь особенно сказалась глубочайшая национальность Чехова.
Нашего прекрасного писателя теперь все больше и больше переводят на иностранные языки; им необыкновенно увлекаются в Анг­лии и в Америке, но понимают ли при этом, что сущности Чехова они не понимают? Более вдумчивые разбираются в этом, и например, маститый французский славист проф[ессор] Оман, выступавший в Сорбонне <…> с речью о Чехове, принес ему свое восхищение, заявив, что считает его гораздо выше Мопассана, но сказал, что, изучая Чехова в течение сорока лет, понимает только Чехова первой половины его творчества; Чехова же пессимиста и всего русского пессимизма в его не­определенной устремленности — не понимает совершенно.
Это во всяком случае честно, искренне и сознательно.
Поразительно то, что Чехов сам нашел разрешение трагической проблемы; нашел его не в каком-либо кабинетном построении, а дал в виде собственной жизни. Обыкновенно слабость готовы воспевать слабые, здесь к слабости сочувственно склонилась огромная сила.
Жизнь Чехова была полной противоположностью жизни его слабых героев. Необыкновенно рано почувствовал он себя естественным опекуном семьи. С той деловитостью, какую найдешь только в крестьянской среде, просто, толково, необыкновенно умело устанавливает он отношение к родным — полуотцовское, полутоварищеское, и его авторитет признается как непреложное.
Познакомившись из лекций по тюрьмоведению, которые учил его брат, с вопросом о Сахалине, Чехов решает ехать туда, чтобы исследовать положение на месте. Предварительно прочитывается множество книг, собираются материалы. Затем происходит всестороннее исследование на месте; Чехов пешком прошел весь Сахалин с севера на юг, произвел первую неофициальную перепись и написал первую не оцененную до сих пор книгу об этом «Чертовом острове».
Пост АлександровскКогда разражается голод 1891-1892 годов, Чехов жертвует в сборники свои произведения, жертвует деньгами, собирает деньги, едет «на голод» в Нижегородскую губернию, организует скупку у крестьян лошадей, которые должны были бы погибнуть от бескормицы и которых, прокормив зиму, он весной бесплатно раздал безлошадным.
Надвинулась холера. Чехов — уже член санитарного совета, бесплатно заведует холерным участком, собирает деньги и покрывает двадцать пять деревень и сел лечебными, санитарными и питательными пунктами.
Все это тихо, деловито, в высокой степени практично.
В Новоселках около своего имения Чехов построил для крестьян школу, выстроил пожарный сарай, построил колокольню, ввел всяческую культуру. Крестьян он лечит, учит, занимается акушерством… Создается общественная жизнь.
Любовно строит и свое собственное гнездышко — сначала в Мелихове, а потом в изгнании в Ялте. Как Астров, сажает деревья, разбивает сады, вносит всюду жизнь, не имея копейки за душою, и мечтает о том, как «лет через двести — через триста» все это будет прекрасно.
Насаждает культуру в своем родном Таганроге: жертвует ему свою библиотеку, посылает все получаемые им книги с автографами писателей, устраивает музей, художники и скульпторы посылают туда по его просьбе свои произведения. Принимает Чехов учас­тие в народной переписи и почти единолично проводит ее в своем участке, получив за это медаль; хлопочет об устройстве народного дома в Москве.
Отказывается от звания академика, когда несправедливо, по его мнению, не утверждают в этом звании Максима Горького. Это понятно со стороны граждански боевого Короленка, но, оказывается, что и находящийся в стороне от битв свободный художник умеет стоять на посту.

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию