Поиск
  • 21.06.2017
  • По России
  • Автор Михаил Николаевич Макаров

Журнал пешеходцев от Москвы до Ростова и обратно в Москву

Журнал пешеходцев от Москвы до Ростова и обратно в Москву

Журнал пешеходцев от Москвы до Ростова и обратно в Москву


От редакции
В № 4 и 7 «Московского журнала» за 2007 год читатели уже имели возможность познакомиться с трудами одного из первых собирателей русского фольклора Михаила Николаевича Макарова (1789-1847). Здесь мы публикуем выдержки из его «Журнала пешеходцев от Москвы до Рос­това и обратно в Москву», изданного в 1830 году. Автор проделал путь, исхоженный за века многими московскими паломниками — от царей до простого люда, — и поделился с публикой своими впечатлениями, представляющими сегодня уже не столько краеведческий интерес (маршрут этот описан неоднократно), сколько «нравоизобразительный», являя собой, на наш взгляд, прежде всего весьма колоритный человеческий документ той эпохи.

Первого июня 182* года я и мой товарищ С. отправились из Москвы. Это случилось в три часа утра. Восходившее солнце предвещало день прекрасный! <…>
Мы были в поле, а воздух еще не радовал: тяжелый городской запах отражался здесь во всей силе. С. нюхал узелок с о-де-колонь; а я спасал себя пучком травы и цветов, сорванных при первом шаге на волю. По сторонам дороги тянулись длинные ряды пешеходцев, большей частью простолюдинов. Кареты, коляски и другие экипажи тащились или быстро неслись посередине. Нередко гордые каретные лица нас заставляли вооружаться лорнетами. <…>
Село Алексеевское. Во времена премудрого сына Михайлова, царя Алексея, оно было славно: оно было приютом отдохновения славной жизни царской. Тут текли дни ранней юности великого Петра; тут размышляла властолюбивая Софья! Здесь можно было видеть мать Петра, царицу Наталью Кирилловну, канц­лера Матвеева, наблюдателей наших: Герберштейна, <…> Олеария, Маржерета. Мы, придерживаясь Карамзина с его пламенным воображением, мечтали видеть в одном из теремов царских еще юную, непривычную к пышной дворцовой жизни добродетельную Наталью — взор ее обращен к лесам; там за ними, дремучими, на берегах Вожи, в стороне Рязанской, беззаботно текли былые дни ее. Там <…> еще помнят ее в хороводах веселых, а подруги независтливые, с детства, как сестры, к ней привыкшие, вспоминают о Наталье в дружеских посиделках. <…> Наталья царица!.. Но ни дворцов, ни теремов, ни даже развалин бань царских уже нет в Алексеевском! <…>
Ростокино мы прошли, не оглядываясь на Алексеевское. Мечты исторические не всегда бывают питательными. Впрочем, кто забудет усердную встречу, которую здесь сделал народ московский царю Иоанну, завоевателю Казани. Все пространст­во от города до Ростокинского моста (то есть на семь верст), как утверждает Карамзин, было занято радостными московскими жителями: какое множество усердных и радостных; но когда и где не так встречали своих владык русские? <…>
Село Тайнинское. Почтовая открытка 1910-х годовЛеса, идущие по обе стороны большой дороги, осенили нас тенью. Я уснул на траве, а товарищ мой, лежа подле меня, сравнивал «Сады» Делилевы с переводом Воейкова. Задумчиво иногда поглядывал он в сторону села Тайнинское, перебирая листки в книжке, доискивался увеселительных садов Тайнинских, но там теперь дикое место! <…>
Проходя Малые Мытищи, мы видели водовод, проведенный из Больших Мытищ в Москву, богатую всем, но весьма бедною водою. Это одно из хозяйст­венных предложений Великой Екатерины. Говорят, что она любила во многом следовать примеру римлян, не жалевших ничего для пользы иметь в городах хорошую воду, столь необходимую для здоровья людей. Стосаженный мост на каменных арках, которым идет водовод через низкую долину, — памятник генералу Бауэру. <…>
В стороне от дороги любопытно Болшево — убежище дряхлой беспомощной бедности. <…> В Болшевском убежище более трехсот семейств. Люди разного звания, рода и пола имеют для себя верный покойный приют.
Пушкино получило своё название от пушкарей царских, оставшихся в слободе инвалидов, — они создали Пушкино. <…> Малые Мытищи. Почтовая открытка XIX века
Братовщина примечательна рассказом о ней Карамзина и по народной сказке, сохраненной ее прежними жителями в предании. Вот эта сказка. Нелюбимые, теснимые отцом (по какой причине, не знаю), сыновья ушли из мест родных и поселились здесь, по берегам лесистой Скаубы, ближе к Москве, еще не белокаменной, не златомаковной (ибо это было очень, очень давно). Пустынники составили общину. <…> Братья жили очень дружно, стояли всегда и везде друг за друга, не делили между собою ни ложки, ни плошки. Там игрывали и свадьбы — не по богатству, а по нраву. <…> Вот с той поры село и прослыло Братовщиною.
Место старого дворца, место придворной церкви; развалины других строений, <…> начавших свое падение еще при царе Михаиле Федоровиче; наконец, Березовый (придворный же) сад, служивший к прохладному отдохновению царям во время путешествий на богомолье, — все это прекрасные картины прошедшего! <…> Императрица Елизавета Петровна во время путешествия к лавре тут останавливалась, любовалась нарядами подмосковными и как любительница, по заверению предания, наряжаться в русское платье, может быть, и сама меж сельских красавиц являлась в повязке. И если тогда бы видел ее Ломоносов, то, наверное, этому времени мы обязаны были бы рождением одной из торжест­венных од сего славного лирика. <…>
Село Мытищи (Большие Мытищи). Почтовая открытка XIX векаНе доезжая Рахманово, в стороне от большой дороги вы увидите Софрино, село, принадлежащее славному в свое время графу Ягужинскому. Ныне им владеет графиня, а до Петра и при Петре Великом это была любимая (так говорят) собственная местность царевны Софии Алексеевны. Дом Ягужинских был дворцом ее. Вам укажут еще рощи, насаженные собственною ее рукою, ее любимый пруд, у которого она по вечерам слушала песни крестьян, и тогда же, может быть, в мечтах уже готовила себе трон Царства непобедимого. <…>
В селе Рахманово нас окропил небольшой дождик. По грязи шли мы до Голыгино. На мосту под горою новый наш товарищ, крестьянин, с ужасом рассказывал, что под мостом живет леший; что в редкую темную ночь не услышишь его стона, или хохота; что в старину леших было много; что нынче поизвелись они оттого, что многие люди походят на леших и проч.
Воздвиженское — место историческое. Здесь юные цари, Иоанн и Петр, с царевною Софиею жили несколько времени, боясь мнимого злоумышления Хованских. Князь сей фамилии Андрей Иванович и Милославский были тогда начальниками грозных стрельцов и поссорились друг с другом. Стрельцы взяли сторону первого, а Милославский, страшась их обыкновенного неистовства, уехал в деревню. Оттуда он написал к государям и царевне, что Хованский имеет злодейский умысел обагрить руки свои в крови царской, умертвить патриарха, всех главных бояр; что сын его всенародно хвалился свойством с королями Польскими и говорил, что он рожден царствовать, а не повиноваться; что отец хочет возвести его на трон России и проч.
— Какие сплетни! — вскричал С. — Это важный признак младенчества народного, оставшийся у нас еще и поныне между классом необразованных: у них клевета на ближнего еще почитается выскочкою ума!
— Какою-то молодеческою сказкою, знаком усердия, — говорил я.
— Усердия, — промолвил С., — но усердия рабского, полированного зверской подлостью азиатскою!Село Пушкино. Почтовая открытка конца XIX века
— Да, ты прав, — продолжил я, — и эта-то азиатская зверская подлость довела до того, что наш испуганный двор царский, немедленно скрывшись в монастыре8, оттуда уехал в Воздвиженское. Между тем от имени царей написали к князю Андрею Ивановичу, что по известным его заслугам и верности к трону государи желают советоваться с ним в некотором важном деле и требуют его к себе вместе с сыном. Сей боярин, ничего не подозревая (убедительное доказательство его невиновности!) спешил к монархам; но царевна София велела еще на дороге взять под стражу отца и сына, сковать их и привести в Воздвиженское. Там без всякого следствия и суда эшафот ожидал несчастных. Старец Хованский со слезами просил бояр, чтобы они только выслушали его, но София не велела принимать никаких оправданий. Войско, собравшееся тогда вокруг монастыря Троицкого, единодушно требовало дозволения идти в Моск­ву, чтобы истребить опасный корпус стрельцов и навсегда успокоить двор; но государи, или, лучше сказать, правительствующая царевна не хотела того: правда погибла, а дерзкие мошенники были нужны для тайных замыслов властолюбивой.
В селе Воздвиженском есть предание, что Петр в юности своей искал у них безопасности. <…> По другому преданию, мой дед, сын близкого человека к Пет­ру Великому, проезжая из своей переславльской деревни через Воздвиженское в Москву, нередко указывал на паперть старой церкви сельской; тут, говорил он, в темную позднюю пору злодей Милославский подговаривал царевну истребить род Хованского. И София, которая, как подозревал Голицын, оказывала милостивое внимание сыну Хованского — умному прекрасному молодцу, согласилась, наконец, истребить род Хованских! <…>
Село Братовщина. Почтовая открытка конца XIX векаНа горе Воздвиженской — может быть, поклонной, если только подобные горы существовали под Лаврою, Димитрий Донской, решившись победить татар, идучи на совет к святому Сергию, отдыхал и молился о победе. Так нам сказывают. Но на сем месте нет памятника Димитрию, быть может, он молился там, где теперь — церковь.
В Воздвиженском жил поэт Шатров, необыкновенный подражатель Псалмам Давидовым. Один только Державин мог с ним спорить в сем роде стихотворений. Мы осмотрели комнату, некогда занятую поэтом; два-три клочка бумаги, может быть, исписанные рукою самого Шатрова. На одном клочке есть начало стихов:

Великая! Чья слава, яко гром,
Всю землю обтекла кругом,
И удивила царства мира!..

Это песнь Екатерине II, где Шатров во многих местах неподражаем! Теперь он слеп и живет в Москве.
Рязанцы — последняя деревня по дороге от Москвы к Лавре. Она принадлежит, по словесному преданию, к числу жилищ переселенцев рязанских, вероятно, мещеряков. <…> «На мосту, под горою, новый наш товарищ, крестьянин, с ужасом рассказывал, что под мостом живёт леший; что в редкую темную ночь не услышишь его стона, или хохота; что в старину леших было много; что нынче поизвелись они оттого, что многие люди походят на леших»
Троицкая лавра — место святое и один из важнейших памятников, принадлежащих началам средней нашей истории. Но кто не говорил о ней? От Карамзина до последнего компилятора выносок исторических все писали о Троицкой лавре. Писали о святости ее, спасающей христиан верующих; о государях, ей усердствовавших; о Греке Максиме, святом ученом муже; о келаре Авраамии Палицыне; о Годунове и его несчастливом семействе, погребенном сначала в монастыре Варсонофьевском и потом обретшем для себя могилу у стен лаврского Успенского собора. Сей государь, царь Иоанн, супруга Великого князя Иоанна Васильевича София (греческая княжна), Петр Великий, императрицы Анна, Елизавета, Екатерина II, митрополит Платон и другие оставили о себе тут память, нераздельную с прочими именитыми памятниками лавры. Все важно, все любопытно! <…>
Дорога от Троицы к Ростову гористее и лесистее московской; но многолюдство путешественников-богомольцев все еще в своей силе. Экипажи едут тихо или скачут; пешеходцы идут нога к ноге или спешат, запыхавшись: все вертится и туда, и сюда. Пестрота людей одна и та же, та самая, которая была и на Троицкой дороге.
За лаврою следует селение Зубачево, за ним — Сватково, почтовая перемена. <…>
В Рогачеве на небольшом прудке мы бегали за утками, за куличками; но пис­толетные заряды наши летели на воздух. Ребята хохотали над нами, девушки указывали на нас с насмешкою. Старый стрелок рогачевский уверял, что мы никогда не будем добрыми стрелками.
— Утица — не девица, — примолвил он, — ряпец (рябчик) — не молодец; знай, как подсыпать пороха, знай, как взвести курок.
С правой стороны из леса скакала женщина, может быть, прекрасная; но она так быстро неслась на своем коне, что я никак не мог рассмотреть хорошенько лица ее. Перед нею шагах в двухстах бежал не на живот, а на смерть заяц; за ним — две или три собаки, вероятно, принадлежащие охотнице. Наконец, за нею тянулась стая других борзых и гончие собаки; при последних следовал галопом, может быть, муж ее или брат и до десятка псарей.
Женщина-охотница выкрикивала без памяти то «ату его», то «улю-лю-лю», то «ого-го-го» и прочие термины, которых и мы не знали. Но заяц ушел, и скачущая с отчаянным видом, собрав все свои силы, удержала лошадь и повернула к товарищам.
Подходя к селению Рёдриковы горы, ныряешь с горы на гору, с пригорка на пригорок, точно по волнам моря. Ельник, почти непрестанно осеняющий обе стороны дороги, лужайки, выглядывающие кое-где из сей густоты, наконец, совершенно открытое место, представляющее село Корелы как бы на пьедестале, составленном из деревень Дубны и Потапихи. <…> В царствование Грозного, когда он жил в Александрове, благородный немецкий рыцарь Рёдерик томился в постыдном плену при дворе царском. Не было того труда, которым бы не определили изнурять рыцаря — презрение, насмешки, муки были уделом благородного. Но вдруг опричные, потерявшие доверие царское, оставили царя, бежали и вместе с собою взяли и спасли, может быть, от неминуемой смерти Рёдерика и других его товарищей. Леса дремучие укрыли их, а молодечество доставило им пищу и прибыль; ни конного, ни пешего они не щадили и вскоре навели ужас на всю сторону Александровскую. Рёдерик как знаток искусства воинского сделался начальником шайки удалых, устроил крепкий приют в горах лесистых. Товарищ его, опричник Замятня10, подкрепляя начальство независимых, шел и заметал все, что им попадалось. Ужасен был путь под Душицами — тут был притон, съезд разбойничий; тут они делили наживу, тут они всех душили! <…> Но Рёдерик вдруг раскаялся — помог царю против врага сильного, проливал кровь за царство Русское, и царь помиловал его и всех его товарищей! Впрочем, никакие летописи ничего не говорят о Рёдерике.
Вид на Троице-Сергиеву лавру. Цветная литография. 1890-е годыВ Потапихе нам рассказывали, что прихожане Корельской церкви (господа и крестьяне) долго собирались отстроить каменную церковь; они начали строить ее и не могли докончить, а потому храм Божий оставался неотделанным. Самые усердные из них горевали о том; но что делать — не было денег. Таким образом прошел год, другой, третий, и вдруг являются два неизвестных старца — Израэль и Зосима; они принимают всевозможное попечение о храме, способствуют возродиться ревностнейшему усердию в самих прихожанах, достраивают церковь, отделывают, украшают и святят ее. Сии старцы были монахами монастыря Троице-Сергиева и достроили не одну Корельскую церковь: они единственно словом и пламенным усердием созиждили весьма многие храмы. Святые мужи!
Корелы своим началом, веря сказаниям, обязаны Столбовскому миру11 — часть корельцев, подданных шведских, уже не определенных возвратиться в оте­чество или утаенных (в договоре), здесь оставлены и поселены.
До Тириброво по лесной гористой и песчаной дороге сопровождала нас кавалерист-крестьянка. Лихо держалась она без седла на гнеденьком коньке и утешала нас разными оборотами своей удалой скачки.
Лисавы (почтовая перемена). Небольшая усталость, происшедшая от множества пройденных нами гор, горок и горочек, принадлежащих к известной великой плоской возвышенности и, может быть, считающих себя отраслью гор Валдайских, нас здесь остановила.
Перед нами распевал хор красных девушек, медленно тянувшихся хороводом. Хороводная песенка «Вдоль по улице, вдоль по широкой» время от времени подхватывалась голосами удалых лисавских ямщиков, также большей час­тью краснощеких, как и девушки с молодушками. Но ни молодушек, ни молодцов нельзя уже называть красными, ибо сей эпитет придается только одной невинной стыдливости. «А молодцам след ли быть стыдливыми!» — говорит одна из песен. <…> Песня «Вдоль по улице, вдоль по широкой» (как мне рассказывали) не принадлежит к временам весьма отдаленным — при царевне Софии Алексеевне, охотнице и до театральных зрелищ, и до хороводных песен, пели песни новые, пели «Сосенушку» и «Вдоль по улице», может быть, для царевны и для сенных ее сложенные нарочно.
Деревня Новое, или Новоселки, принадлежит князю В. А. Голицыну. Не доходя деревни, с левой стороны на возвышенности вы увидите его усадьбу, прекрасно устроенную, известную под именем Владимирославля. <…>«Почтовая перемена» (М. В. Добужинский. Провинция 1830-х годов. Смешанная техника. 1907–1909 годы)
Далее вся эта сторона со времен непамятных носит название Кийжилы, или Кижилы. Первые ее поселенцы никому не памятны, но последние были большей частью разными дворцовыми служителями, получившими заслугами право на дворянство.
Вдали мелькнуло славное озеро Плещеево и скрылось, еще раз мелькнуло — и опять мы его не видим. Дорога становится ровнее, леса остаются поодаль. В правой и левой стороне за Кийжилами, где кончаются трясины, мы старались усмотреть место городка Берендеева и городца Вертязина; но даль туманная поставляла нам преграды. Впрочем, и ближе виды прекрасны!
Подходя к Переславлю-Залесскому, там и сям видишь несколько часовен. Это древние памятники пламенной набожности царей Московских и великих князей Переславля-Залесского. У каждой из них при походе на врага и при возвращении с победой древние наши полководцы, встречаемые синклитом благочес­тивых служителей алтаря, певали: «Тебя, Бога, хвалим!» или смиренно просили при неожиданном нашествии грозных врагов о спасении в бедах и напастях. Каждая из этих часовен — памятник победам и благочестию!
На горе за Переславлем-Залесским по тракту Ростовскому все увенчивают возвышенные церкви и колокольни монастыря Никитского, а ближе к нам — монастыри Горицкий и Данилов.
Граф Хвостов никогда не сомневался в глубокой древности начал сего города. Он приводит себе в подкрепление не только Нестора, но даже и Иордана; а в исчислении первобытных переславльских жителей он же, кажется, первым намекает о берендеяхи <…> утверждает это местными свидетельствами.
В день Покрова Пресвятой Богородицы Великий князь Василий Темный, увлеченный из-под Суздаля в плен татарами, был освобожден и приведен в Переславль. При въезде в город встретили Василия мать, супруга, сыновья, народ. Это было, как говорят, на Владимирской дороге, священное место! Но в следующем 1446 году здесь же свой брат, князь русский (Димитрий Шемяка) тирански лишил Василия зрения! Варварство, о котором история наша вспоминает со стыдом! Жена Василия, если верить народному рассказу, сама была приведена к осужденному на страдание и сама видела, как ему выкалывали глаза! Благочестивый епископ Рязанский Иона, которого Церковь прославила во святых как Златоуста своего времени, явился в Переславль и <…> убил стыдом Шемяку-варвара и освободил слепого Василия, бывшего в заточении.
Здесь многие пострадали: Великий князь Иван Васильевич III содержал в переславльских темницах Углицких князей Иоанна и Димитрия. Сии несчастные, подозреваемые в заговоре (вероятно, вымышленном людьми злонамеренными), неожиданно были схвачены в Угличе и, невзирая ни на сан, ни на юность и красоту их, были мучимы как подлые преступники и ввергнуты в скорбную темницу. Их отец, в то же время узник переславльский, князь Андрей, был братом Великому князю. <…> В 1544 году при Иоанне IV темницу князь-андрееву занял несчастный боярин Иван Кубенский со всем семейством. Мать Кубенс­кого была княжною Углицкой и двоюродной теткой государю.
1468 год ознаменован в Переславле торжеством великим: чрезвычайный и полномочный посол польский Ян, или Иван, Писарь (Писарев) прибыл сюда для утверждения союза и доброго согласия с Иоанном III, умом и силою становившимся уже для врагов наших страшным.
Здесь отдыхал Годунов с семейством на возвратном пути из Калязина. Здесь же лютый Отрепьев, истребляя весь род Годуновых, тирански задавил самого невинного из всей этой фамилии — доброго благородного Семена Годунова. Сей ужасный поступок был совершен, когда заблужденные фанатики присо­единились к злодею и с ним вместе пошли на грабеж в Ростов. Они расхищали церковное богатство, не щадили даже святых мощей, ругались над царственным старцем митрополитом Филаретом; жены и дочери священников, дворян и купцов были жертвою развращенных. <…>

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию