Поиск

«Теперь, когда я уже много лет москвовед…»

«Теперь, когда я уже много лет москвовед…»

«Теперь, когда я уже много лет москвовед…»


От редакции
В 2008 году исполнилось 80 лет известному историку, писателю, одному из авторитетнейших москвоведов, давнему другу и автору «Московского журнала» и журнала «Архитектура и строительство Москвы», инициатору возобновления деятельности (1990) и с тех пор бессменному председателю общества «Старая Москва» В. Б. Муравьеву. В свое время мы от всей души поздравили Владимира Брониславовича с замечательным юбилеем, и вот теперь присоединяем к тогдашним поздравлениям публикацию стенограммы выступления, в котором юбиляр поделился с коллегами воспоминаниями «о времени и о себе». Текст, печатаемый в сокращении, подвергся необходимой редакторской «выправке» (стенограмма все-таки есть стенограмма). Материал завершается перечнем основных изданных работ В. Б. Муравьева — этот перечень говорит сам за себя. Мы же повторим еще раз: дорогой Владимир Брониславович, здоровья Вам, новых успехов на избранной Вами ниве и многая лета!

Владимир Брониславович Муравьев<…> Теперь, когда я уже много лет москвовед, занимаюсь историей Москвы, и это — главное дело моей жизни, я могу сказать с полной уверенностью, что стать историком Москвы мне было предназначено с первой минуты моего рождения. Дело в том, что я родился на Таганском холме, или, вернее говоря, на Красном холме, на улице Радищева, древнее название которой — Болвановская (здесь когда-то находилось капище с идолом — отсюда и название), и как раз в том месте, которое легенда называет местом первобытным, именно московским, предызбранным, предлюбезным и всепрекрасным. Так что, видимо, гений места начал действовать с самого начала. А место это действительно замечательное, и мало того, что оно замечательное по историческим преданиям, оно еще замечательно тем, что имеет чудесную историческую ауру. О том, что здесь было первое местопребывание мос­ковского города, писал Забелин, об этом думал академик Рыбаков, когда жил в Таганке и работал над своими книгами о язычестве на Руси, — он бродил по этим переулкам, чтобы проникнуться его духом.
<…> В 1947 году, как только вышла книга академика Михаила Николаевича Тихомирова «Древняя Москва», меня захватило настроение, которым она проникнута, интерес и любовь автора к одному из наиболее фантастических сказаний о происхождении Москвы. Эту легенду вы знаете, в ней говорится о трехглавом звере, которого встретил основатель Москвы, шедший, чтобы сесть тут городом, и этот трехглавый зверь ему пророчил, что здесь будет трехглавый град великий и так далее. Гораздо позже я узнал, что, оказывается, Михаил Николаевич родился в тех же самых местах, на другой стороне от того роддома, где родился я. И на него тоже, по всей видимости, действовала аура Красного холма. Уже в более поздние времена, когда я занялся историей Москвы более или менее по-научному, я пришел к совершенно для меня неоспоримому выводу, что именно тут была основана Москва в VI веке вятическим князем. Более того, до сих пор сохранилась вязь этих переулков, которая совершенно точно повторяет топографию древнейшего Киева, расположенного на Старо-Киевской горе. Древняя легенда о Мосохе, потомке Ноя, также поселяет Мосоха на этом самом месте.
<…> В последние годы, когда материал уже поднакопился, в книге «Московские предания и легенды» я решил написать об этом первом месте Москвы, о том, кто там княжил и как отсюда все распространилось. И еще натолкнулся я на любопытнейшую вещь: оказывается, один из былинных героев русских, Добрыня Никитич, был не где-то, а на этой самой горке. Так говорят древние былины, которые сохранились на Крайнем Севере. Это, так сказать, то первое, что побудило меня стать историком Москвы. Второе — детство. Я жил у Яузских ворот, возле церкви Николы в Серебренниках. Мама моя была учительницей начальной школы, мы жили без отца — он по обычаю 1920-х годов покинул нас, как только я родился. Мама работала, поэтому я оставался один и был предоставлен сам себе. И я по этому древнему месту гулял: когда маленький был — во дворе сидел, а уже лет в пять-шесть начал ходить подальше — на Швивую горку (как уже гораздо позже назвали Красный холм), и до Красной площади доходил. И вот эти переулочки, теплота старых домов, теплота камня — все это тоже воспитывало.
Воспитывали также и воспоминания. Наша семья жила здесь давно — по семейным преданиям, с 1813 года. Я рос в атмосфере этих преданий, старых рассказов об этих местах. А эти места — Таганский холм, Швивая горка, Хитров рынок. Интересно, что у нас в семье очень не любили Гиляровского. Тетка моя прямо говорила: «Врет он, все врет, никаких убийств, никаких бандитов на Хитровке не было. Были нормальные люди». Потом я стал встречать похожие отзывы и в московских мемуарах. Таково уж влияние журналистов, в частности, Гиляровского, который, надобно сказать, по его собственному признанию, писал о «страшных» местах — о Трубе, о Хитровке, о преступ­лениях и тому подобном потому, что вместо пяти копеек за обычную корреспонденцию за такую платили по пятнадцать копеек. А на читателя это производило очень большое впечатление, гораздо большее, чем, скажем, описание той же самой Хитровки в рассказе Антона Павловича Чехова «Попрыгунья» — совсем другими красками и в связи с другими персонажами, которые тоже там жили.
Итак, из таких вот вещей — из личных наблюдений, рассказов, воспоминаний и прочего — начиналось мое знакомство с Москвой, рождался интерес к Москве.
В школу я пошел в 1936 году, как раз когда ввели преподавание гражданской истории и появился учебник Андрея Васильевича Шестакова «История СССР». Я считаю, что это была великая книга. Тогда, в 1936 году, по ней учились и школьники, и студенты. Эта была замечательная книга, очень доброкачественно, добросовестно написанная… Так вот, история вошла тогда, так сказать, в быт школьников. Мама в то время как раз преподавала в четвертом классе и должна была вести уроки истории. Естественно, у нее появился учебник Шестакова. Я его сразу прочитал, поскольку стал читать с четырех лет. Так началось мое историческое образование.
Лишь только вернули историю в школу, сразу стали интересоваться и историей Москвы. В 1939 году Детгиз выпустил книгу Павла Ивановича Лопатина «Москва» — большую, объемную, по-тогдашнему достаточно роскошную, с множеством иллюстраций. Мама подарила мне эту книгу на день рождения. Вот тогда мои познания о Москве очень расширились. А дальше, в 1942 году, судьба свела меня с кружком Александра Феоктистовича Родина в Московском городском Доме пионеров. Кружок занимался историей Москвы. Этот кружок очень много дал мне. Александр Феоктистович, краевед еще с дореволюционным стажем, приглашал на занятия к школьникам таких известных людей, как историк Н. А. Гейнике, историк и краевед П. В. Сытин, археолог И. Я. Стелецкий, профессор МГУ историк И. И. Полосин, писатель В. Ян, генерал А. А. Игнатьев… А. Ф. Родин старался дать нам как можно более широкие знания, воспитать нас на конкретных живых примерах. Тогда как раз приближалось 800-летие Москвы, проходили конкурсы, мы осваивали технику исследовательской работы, механику сбора материала. Определяющие навыки познавательной исторической работы я получил как раз там. Нам хотелось всем заниматься, мы рвались в архивы. В связи с этим я очень запомнил выступление Ивана Ивановича Полосина, продемонстрировавшего нам, что в архиве мы так просто ничего не найдем: надо сначала познакомиться с опубликованными работами (потому что почти все основное уже опубликовано) и лишь после того, как возникнет какой-то конкретный вопрос, появится своя собственная цель, идти в архивы. Вот это, повторяю, запомнилось и вспоминается всю жизнь.
Вообще кружок наш отличался своеобразием: Александр Феоктистович Родин был не столько преподавателем и учителем в государственном учреждении, сколько своего рода мастером — как в средневековой школе, где мастер включает подмастерьев в свою семью. Мы ходили к нему домой (он жил у Арбатской площади, в Соловьином доме, который потом снесли), рылись в его библиотеке, он с нами беседовал, водил на экскурсии. Это был человек, невероятно преданный своей профессии педагога. И очень-очень добрый человек. <…> Когда меня арестовали (в 1949 году студент Московского городского пединститута имени В. П. Потемкина В. Б. Муравьев был осужден по статье 58-10 на пять лет лагерей. — Ред.), как раз вышла книжка Александра Феоктистовича «Работа в школьных краеведческих кружках», и он там не побоялся несколько раз упомянуть меня под прозрачным псевдонимом «Володя Л.», раскрыть который, конечно, ничего не стоило. Но, тем не менее, он считал своим долгом сделать это. И книги он мне передавал в лагерь через маму. И потом, когда я вернулся из лагеря в 1953 году, именно Александр Феоктистович предложил мне работу — москвоведческую. Ему на телевидении заказали серию очерков о Москве. Он говорит: «Пиши в соавторстве со мной». Я стал писать. Это были первые мои шаги в москвоведении. До ареста я сочинял стихи, уже начал печататься в газетах, занимался историей литературы — особенно меня интересовал русский XVIII век — и языкознанием. Языкознанием потому, что моим преподавателем был Александр Александрович Реформатский (один из основоположников московской филологической школы. — Ред.). Кто знал его, помнит, как он мог увлечь любого.
Говоря о своих занятиях москвоведением, не могу попутно не сказать об одном интересном совпадении. В лагере моим соседом по нарам оказался мариец (черемис). Я, памятуя свое увлечение языкознанием, говорю: «Давай, учи меня марийскому языку». И он стал меня учить. Позже я переводил с марийского, ездил в командировки и разбирал архивы Марийского института истории и языка. Там-то мне попалась запись легенды о происхождении Москвы от мари — легенды, легшей в основу ныне широко известной теории: Москва называется «Маскаава» потому, что по-марийски это — «Медвежья мать». Легенда записана была в деревне, и в доказательство ее подлинности на записи стояла подпись и печать председателя сельсовета.
Потом я занялся литературной деятельностью: повести, исследования о литераторах, предисловия (первое — к книге Н. М. Карамзина «Бедная Лиза», вышедшей в 1957 году). Моими темами в основном являлись история, история литературы. И всегда я старался затронуть московскую тематику. Если писал повесть о Кантемире — так о Кантемире в Москве, если о Радищеве — то прежде всего о том, почему его путешествие именно в Москву оказалось, а не куда-нибудь (ведь в Москву тогда ездили «за свободой», весь XIX век в Москве было ощущение свободы). Дальше пошла уже более серьезная москвоведческая работа. Борис Сергеевич Зименков, которого я знал еще до ареста (он к нам в кружок приходил) — великолепнейший человек и знаток замечательный, краевед от Бога. Я работал в Исторической библиотеке в читальном зале, он тоже. Он не курил, а я курил тогда. Он нет-нет да и скажет: «Пойдем, покурим, я тебе кое-что расскажу». Так и получалось, что большую часть рабочего дня мы проводили в курилке, и Зименков рассказывал о своих открытиях. Они были — целиком эвристика. Он говорил: «Я чувствую: вот это — дом такого-то, доказать не могу, но это — его дом». Время от времени Бориса Сергеевича поднимали на смех, а потом через несколько лет оказывалось (находились документы): он прав… Зименков и привел меня в издательство «Московский рабочий». Там я уже начал прямо писать на московские темы. Москва занимала все большее и большее место в моем творчестве. Это, между прочим, закономерно.
Дело в том, что работа по Москве, вообще формирование москвоведа зависят от того, сколько набрано материала, а происходит это трудно и долго — годами, десятилетиями. Обратите внимание: почти все москвоведы начинают писать о Москве, что называется, «в полную силу» лет в пятьдесят. Вот и у меня наступил такой период, когда материала собралось настолько много, что можно было писать исключительно о Москве (первой же публикацией Владимира Брониславовича о Москве было школьное сочинение, получившее премию на городском конкурсе в честь 800-летия столицы и напечатанное в газете «Московский комсомолец» в 1964 году. — Ред.).
<…> Будучи в Союзе писателей, я работал в Комиссии по охране памятников. Наша Комиссия стала центром, откуда началось движение за возвращение мос­ковских исторических названий, которое с немалыми трудностями продолжается по сей день (здесь уместно назвать участие В. Б. Муравьева и в других краеведческих организациях: Московское городское общество охраны памятников, Ученый совет Музея истории Москвы, Экспертная общественная комиссия при главном архитекторе Москвы, Комиссия по наименованию улиц при Правительстве Москвы, Комиссия «Старая Москва». — Ред.)
<…> А в 1989 году я решился возобновить заседания «Старой Москвы», потому что с кем бы из москвичей, москвоведов, я ни разговаривал, у всех были самые прекрасные воспоминания о «Старой Москве». И я понял: существование общества необходимо, поскольку никакой москвич, никакой москвовед не знает всего, тут важен круг компетентного общения, аура, возможность обратиться к коллегам с вопросом… И вот «Старая Москва» возродилась. Наверное, имеет смысл рассказать, как это произошло — ведь об этом никто не знает, кроме участников.
Мы — я, Ира Гузеева (Ирина Андреевна Гузеева — главный библиограф справочно-библиографического отдела Государственной публичной Исторической библиотеки России (ГПИБ). — Ред.) и Тоня Коротеева (Антонина Максимовна Коротеева — в настоящее время главный библиотекарь отдела электронной доставки и абонементного обслуживания ГПИБ. — Ред.) — сидели на каком-то мероприятии в библиотеке Ленина. Было что-то скучное, на середине мы ушли покурить в раздевалку, и я стал их соблазнять на организацию «Старой Москвы». К моему удивлению, «совращение» удалось достаточно легко, и уже через неделю мы собрались в кабинете у директора Исторической библиотеки Михаила Дмит­риевича Афанасьева. Там среди прочих был замечательный москвовед Виктор Васильевич Сорокин, тогдашний директор музея-квартиры Аполлинария Васнецова Екатерина Константиновна Васнецова, Нина Михайловна Пашаева (Н. М. Пашаева — главный библиограф отдела всеобщей истории ГПИБ, доктор исторических наук. — Ред.), Людмила Васильевна Иванова (Л. В. Иванова (1928-1999) — доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН, председатель Общества изучения русской усадьбы. — Ред.). В общем, всего нас было 12 человек. И вот мы решили возобновить «Старую Москву» и с тех пор с 1990 года собираемся каждый месяц. Вначале приглашали лекторов (выступали у нас, в частности, историк Сигурд Оттович Шмидт и археолог Михаил Григорьевич Рабинович), а со временем подросло новое поколение специалис­тов, и теперь большинство выступающих на наших собраниях — из членов «Старой Москвы». <…>


Основные изданные работы В. Б. Муравьева:
Н. М. Карамзин и его повесть «Бедная Лиза» // В кн.: Карамзин Н. M. Бедная Лиза. М., 1957.
Пестель (серия «ЖЗЛ»). М., 1958 (в соавторстве с Б. Карташевым).
Слава столетия. Повести о писателях XVIII века. 1972 (2-е изд. — 1979).
Московские литературные предания и были. М., 1981.
Звезда надежды. Повесть о К. Ф. Рылееве. М., 1983.
Декабристы в Москве // Архитектура и строительство Москвы. 1985. № 10-12; 1986. № 4.
«Город чудный, город древний». Москва в русской поэзии XVII — начала XX ве­ка. М., 1985 (составл., предисл.).
Могила неизвестного солдата. М., 1987.
Московские предания и были. М., 1988.
Тверской бульвар. М., 1996.
«Считая себя вечно обязанным…» Александр Феоктистович Родин.
1890-1963 // Сборник «Краеведы Москвы». М., 1997.
«Улочки-шкатулочки, московские дворы…». Возвращенные названия. М., 1997.
Московские слова и словечки. М., 1997 (2-е изд. — 2000).
История Москвы в пословицах и поговорках. М., 2003.
Святая дорога. Никольская улица, Лубянка, Сретенка, проспект Мира,
Ярославское шоссе. М., 2003.
Московской старины преданья. М., 2004.
Николай Карамзин. М., 2005.
Легенды старой Москвы. М., 2006.
Московские улицы. Секреты переименований. М., 2006.
Иван Егорович Забелин // В кн.: Забелин И. Е. Черты московской
самобытности. М., 2007.