restbet restbet tv restbet giriş restbet restbet güncel restbet giriş restbet restbet giriş restizle betpas betpas giriş pasizle betpas betpas giriş pasizle iskambil oyunları rulet nasıl oynanır blackjack nasıl oynanır

Поиск

«Стихов просили вы моих»

«Стихов просили вы моих»

«Стихов просили вы моих»


Имя Владимира Митрофановича Пуришкевича хорошо известно: депутат II — IV Государственных дум, ярый монархист, председатель «Союза Михаила Архангела», думский скандалист, участник убийства Распутина… Но далеко не все знакомы с другой стороной его жизни, и едва ли кому-нибудь придет в голову назвать этого человека еще и лириком. А между тем Пуришкевич был плодовитым стихотворцем. Только за десять лет депутатства (1907 — 1917) он издал несколько сборников стихотворений, в том числе весьма объемистых. Эмблема «Союза Михаила Архангела»
Сочинять стихи Пуришкевич начал еще в студенческие годы, учась на историко-филологическом факультете Новороссийского университета. Его сокурсник Б. Каменецкий вспоминал: «К Аполлону взывал он часто: писал стихи и даже печатал их — некоторые с посвящением мне — в одесских газетах». «Он кропал стихи в большом количестве и рассылал их во все редакции газет и правых и левых. Большею частью это были стихи, не лишенные остроумия на политические злобы дня, иногда в этих стихах проявлялась довольно ловкая версификация, но литературного значения эти стихи не имели ни малейшего».
Но были и совсем другие отзывы. В одной из рецензий на 500-страничную книгу стихотворений поэта-политика говорилось: «Тяжеловесный изящно изданный том, конечно, будет встречен с предубеждением, как все, что связано с именем Пуришкевича», но «внимательный читатель найдет [там] неожиданно для себя строки тихого, нежного лиризма — будет поражен и захвачен ими». Многие стихотворения, по словам критика, «невольно влекут к себе» и «как-то постепенно, по мере проникновения ими, меняют образ Пуришкевича, получивший внешнее отражение в думских речах, столкновениях и тысячах карикатур. <…> За эти строки и всю их нежность, струйкой проникающую в сердце, вы простите Пуришкевичу и некоторую вульгарность слога иных стихотворений, врывающуюся в них временами публицистику и устаревшие формы творчества в виде поэм».

Memento mori
Внимал ли ты журчанью вешних вод
И голосам проснувшейся природы,
Когда синей прозрачный небосвод
И трели вестников свободы,
Глашатаев любви, несутся с высоты —
Внимал ли им, внимал ли ты?

Слыхал ли ты, как по полю плывет
В часы спокойного весеннего заката
Церковный благовест, как ясно он зовет
Все громче, громче вдаль куда-то,
Туда, где нет тревог, житейской суеты.
Скажи, его слыхал ли ты?

Видал ли ты печальный силуэт
Высокого креста на конусе кургана,
Безвестным странником исполненный обет
В степях широких Аккермана, —
Свидетель истинной духовной красоты.
Скажи, его видал ли ты?

Когда весной ликует все вокруг
И ширь степей одной лишь жизнью дышит,
Скажи, не правда ли, мой незабвенный друг,
Душа порою ясно слышит
Сквозь этот гимн растущий голосов
Могильным сном почивших зов,
Плывущий, тающий в широком их просторе.
— Memento mori.


Таких стихотворений у Пуришкевича немало. Современные биографы почему-то предпочитают писать преимущественно о его «хулиганских» виршах или политической сатире. А между тем, вне всякого сомнения, лиризм был присущ этой сложной и противоречивой натуре.


Аккерманские степи«Люблю вас, степи Аккермана…» Фотография А. С. Овчинниковой
Люблю вас, степи Аккермана,
Люблю весеннею порой,
Когда покрыты вы тумана
Полупрозрачной пеленой;
Когда, станица за станицей,
С немолчным гомоном вдали
Летят над вами вереницей
На север с юга журавли.
Когда в природе жизнью веет,
Когда ключом кипит она,
Когда впервые зеленеют,
Лишь пробиваясь, семена;
Когда к кургану от кургана
Вас топчут шумные стада,
Люблю в дни вешнего труда,
Люблю вас, степи Аккермана!

Вот строки, посвященные Кавказу, из поэмы В. М. Пуришкевича «Записки туриста»:

Заря! Папахой серебристой
В горах клубятся облака,
Тропою шествуя лесистой,
Всхожу к вершине Машука.
Все шире, шире даль простора,
Я зачарованного взора,
Впиваясь в эту благодать,
Уже не в силах оторвать!
И очертанья гор далеких,
И горный облик их вершин,
Остроконечных и высоких,
Под шапкой старческих седин,
И подо мной в лучах зарницы
Горячеводской вид станицы,
И лента быстрого ручья.
На все в волнении глубоком
Взираю восхищенным оком,
Всему дивлюсь с восторгом я!
Я наверху. О! край Тамары!
Кто описать твоих красот
Неувядающие чары
Язык законченный найдет!
Здесь только сердце бьет тревогу,
Потоком чувств озарена,
Душа здесь рвется только к Богу,
И Богу молится она!..

Но чаще Пуришкевич писал на политико-социальную злобу дня. Например, о революции 1905-1907 годов:

Русь, молись!
За преступный, дерзновенный
Отщепенцев гнусный ряд,
Что восстал на Трон Священный,
Нас косит жестокий яд.
За заглохшие ступени
В православный русский храм,
За погибших братий тени
Шлет Господь невзгоды нам.
За злодейские пожары
Одурманенной души
Шлет нам Вышний ужас кары,
Бьют нас вражьи палаши!
<…>
Осени себя широким
Честным истовым крестом,
Русь, сраженная пороком
И порвавшая с постом!
Пред Всевышним, Бесконечным
Преклони, тебя зову,
Ты в раскаяньи сердечном
Покаянную главу.
Верь, и с верою благою,
С Богом, с Батюшкой Царем
Станешь вновь сама собою,
И, расправившись с бедою,
В гору снова заберем!

«Политизированность» значительной час­ти своего поэтического творчества Пуришкевич объяснил в стихотворении «Туман»:

Стихов просили вы моих,
На «век» наш негодуя;
Что скажет вам мой бледный стих,
Что им сказать могу я…
Когда обман и ложь вокруг,
Смятенье и тревога,
Когда вчерашний друг — не друг
И, позабывши Бога,
Идем мы бешено вперед,
Свергая для забавы
В годину тяжкую невзгод
Устои нашей славы,
Когда так смутно впереди,
Так все полно сомненьем,
В моей измученной груди
Нет места песнопеньям.
О! я не лирик в наши дни,
Что скажут чувства? где они,
Восторги и признанья?
Не громче ль каждый час и миг
Безумной пошлости вериг
Над доблестью бряцанье?
<…>
Молчать ли мне? к чему? зачем?
Скует ли сердце сила?
Страдал в тиши я, был я нем,
Но… кровь заговорила.
Пусть я в кругу вельможных слаб,
Мне сердце горе гложет,
Молчать способен только раб,
Поэт… им быть не может.

Иногда Владимиру Митрофановичу удавалось сочетать злободневность с лиричностью. В стихотворении «Русской женщине» он, с одной стороны, выступает как убежденный противник феминизма, а с другой, поет восторженный гимн женщине — супруге, матери, сестре:

Очнитесь, матери и жены!
Стряхните тягостный туман!
Не меч — опора обороны,
Не щит — залог величья стран.
Сестра и мать, жена, невеста
У очага, где детям место,
Где поколений зреет ряд,
Где ваша речь, где нежный взгляд,
Где ваша ласка и уроки
На подвиг жизни, в путь далекий
Сынов, как встарь, благословят.
Там, только там призванье ваше,
Там нет вас чище, нет вас краше;
Оберегая и храня
Детей по Божескому праву,
Отчизне вы даете славу
И свет ликующего дня.

В стихотворении «Мятель (колыбельная песня)» — предчувствие грядущей гражданской войны. Критик писал: «Где такими хватающими за сердце аккордами (точно у Мусоргского в «Пляске смерти») излита скорбь русской женщины, потерявшей мужа-солдата, павшего жертвой в «дни свобод»? Эту бессмертную, сказал бы я, если б не боялся, что читатели заподозрят меня в преувеличенном поклонении Пуришкевичу, эту колыбельную нужно прочесть каждому из нас».

Подойди, прильни к окошку:Судя по лирическим стихам и прозе В. М. Пуришкевича, именно таким во многом был для него идеальный образ русской женщины (К. Е Маковский. Портрет молодой женщины в русском костюме. Холст, масло. 1884 год)
В сумраке ночи,
Видишь, мать качает крошку
В люльке у печи.
Тихо теплится лампада,
Блещут образа…
«Спи, малютка, слез не надо,
Выплачешь глаза!»
Мать поет, в словах страданье,
В песне каждый звук —
Заглушенное рыданье,
Боль сердечных мук.
«Спи, мой сын, в лихие годы
Свет увидел ты;
Пал отец твой в дни «свободы»
Духа наготы.
<…>
Спи, мой свет; тревожным оком
Глядя пред собой,
Чую, в будущем далеком,
Попадешь ты в бой.
Не с дружиной зарубежной,
Не с врагом лихим,
Нет, с ордой, увы, мятежной,
С выродком своим.
<…>
Подрастешь — присяге верный
И Царю оплот,
Выйдешь в бой, солдат примерный,
В незадачный год.
<…>
Спи, мой сын, расти готовым
Ко всему в груди;
Чад прошел, но чадом новым
Веет впереди».

Владимир Пуришкевич писал также исторические баллады («Воевода Дмитрий Боб­рок»), стихотворные пьесы («За кем?», «Законодатели»), сатиры (уже цитировавшиеся выше «Записки туриста»); его эпиграммы, остроумные и меткие, но зачастую злые и не совсем приличные, широко ходили по рукам. Современный исследователь замечает: «Многочисленные эпиграммы [Пуришкевича], басни, пьеса в стихах «Законодатели» — это дополнительный арсенал публичного политика, апеллирующего к общественному мнению, воздействующего не только на ра­зум, но и на эмоции аудитории». Писатель и публицист К. Ф. Головин в свое время следующим образом откликнулся на пьесу «Законодатели», в которой речь шла о наиболее известных думских деятелях: «Ваши «Законодатели» бесподобны. Удивляюсь одному, как Вы сумели придать оригинальную типичность стольким выведенным Вами лицам». Кстати, не обошел Владимир Митрофанович вниманием и собственную персону:

Поэт, писатель, не философ,
Ты, Пуришкевич, для вопросов
Глубокой мысли не рожден;
Твой враг не дремлет, карауля,
И твой удел — шальная пуля.
Когда? Ответить мудрено!
Идет под гром рукоплесканий,
Под вражий свист без колебаний,
Судьба прядет веретено!

Карикатура из газеты «Русское слово» (24 января/6 февраля 1908 года)Перу В. М. Пуришкевича принадлежат также несколько рассказов и пьес. Публиковался он поначалу под псевдонимом «Всев. Незнамов» (были и другие — «В. Чарский», «В. Кевлич», «П. Дупенский»), но после одобрительных отзывов уже смело ставил свою фамилию на обложке. Однажды, будучи еще студентом, Пуришкевич отправил рассказ «Накута и Карни», впервые напечатанный в 1893 году в газете «Одесские новости», Л. Н. Толстому. Накута и Карни — двое индийских юношей, пришедших к опытному отшельнику-брахману Каси, чтобы тот указал им путь к самоусовершенствованию. Отшельник отправляет Карни подвизаться в многолюдном городе, а Накуту — в безлюдную пустыню. В итоге Накута, не выдержав испытания одиночеством, возвращается в город, а Карни от городской суеты бежит в пустыню. В письме Пуришкевич просил Толстого ответить, верно ли раскрыто им «психическое состояние» двух этих персонажей. Толстой ответил: «Рассказ недурен и по форме и, в особенности, по содержанию. Недостаток его по форме в том, что он слишком цветист, по содержанию же в том, что он оставляет вопрос открытым, тогда как полное разрешение его дано христианством. Христос идет в пустыню для того, чтобы там, вне всяких внешних воздействий, установить свое отношение к Отцу, и потом уже идет в мир для того, чтобы служить людям, открывая им то, что должно избавить их от страданий и дать им благо».
В новелле «Когда?» разочарованный жизнью главный герой вспоминает прожитое и пытается осознать, когда же он был по-настоящему счастлив — в беззаботном детстве, пылкой юности или увядающей, но муд­рой старости. «Но как могу я сравнить то, что несравнимо меж собою? Как могу я выбрать из этих трех мгновений одно и сказать: «Это лучше», когда каждое из этих мгновений ослепительно — чудно и полно своеобразной, невыразимой прелести? Как могу я сказать: детство, невинное, милое детство — вот лучшая пора моей жизни, когда тут же встает предо мною во всем блеске своем с укоризной пора эгоистичного, но дивного счастья юнос­ти, а за нею годы старости — невозмутимой, живущей сознанием добра и блага, разлитого щедрою рукой? Нет во мне силы, нет во мне воли, не могу я отречься от одного и перейти к другому, не могу я быть судьею своего счас­тья, не могу, не могу».
В этом же рассказе содержится и сентиментальная поэтическая сцена — воспоминание о венчании. Подобного от «думского хулигана», казалось бы, никак нельзя ожидать:

«Как чуден, как величествен этот Божий храм, весь залитый огнями сотен свечей и лампад, весь наполненный запахом нежных благовоний, весь сияющий золотом риз своих бесчисленных икон!
Как чуден он в праздничном своем уборе!
Но почему эти огни в неурочный час? Почему от темных хор его плывут и несутся, замирая, отдельные мелодии невидимых певцов? Почему среди храма, у налоя на амвоне, стоит духовенство и рядами по бокам его толпа празднично одетых лиц?
Кого поджидают они? О чем шепчутся? Куда глядят?
Кто этот юноша, <…> вошедший в храм под радостные звуки святой молитвы?
Это я!
Еще час, другой — и я у пристани моей жизни; еще час, другой — и два в мире ничтожные, миру ненужные, два ручейка сольются в один ручеек жизни, и, журча и звеня по родимым каменьям, потечет, побежит этот ручеек сквозь житейские невзгоды и бури и случайные мгновенья затишья к беспредельному, всепоглащающему морю забвенья!
Но как я ждал этого часа! Как молил Вышние силы даровать мне его!
И вняли они!
Вот она — моя нежная, моя чудная, моя суженая, небесным промыслом мне данная подруга; вот она — вся чистая, вся непорочная, смущенная, робкая, рядом со мной у алтаря Всемогущего Бога!
Нет мира для меня! Весь мир мой в ней, и она для меня во всем мире!
Ручка ее лежит в руке, дрожит эта нежная ручка, и трепет ее пробегает по мне! Гляжу на эти дивные опущенные ресницы, и замирает душа во мне, ищу ее взгляда, ищу ее взора — и встречаются очи наши в одном чувстве, и чего, чего только не читаю в этих очах!
Темные ночи и светлые лазури небесной они, глубже вод морской пучины, и все, все в них — одна только любовь, любовь и ласка!
А над нами творятся обряды великого таинства; вокруг нас звучит, разносясь по обширному храму, вечно юные слова навсегда нас связывающей молитвы!»

Количество произведений В. М. Пуришкевича, разбросанных по различным газетам, журналам, архивам и рукописным отделам биб­лиотек, довольно внушительно. И хотя именем их создателя едва ли можно пополнить список крупных русских авторов конца XIX — начала XX века, не признавать в нем вообще литературного дарования было бы несправедливо. Тем более, что в современном словаре русских писателей уже есть статья о нем.

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию