Поиск

«Великий праздник первых встреч»

«Великий праздник первых встреч»

«Великий праздник первых встреч»


В своих неоднократно издававшихся мемуарах Герой Социалистического Труда, доктор филологических наук, член-корреспондент АН Армянской ССР М. С. Шагинян в частности пишет, что, окончив московскую гимназию Л. Ф. Ржевской, они с сестрой Магдалиной снимали малюсенькую комнату в доме Феррари в Успенском переулке. «Кто только к нам не заходил!» — вспоминает Мариэтта Сергеевна. И действительно: то Шаляпин, «широкоплечий мужчина в распахнутой шубе», завернет к сестрам, то «худенький, сухой как кузнечик» «Владя» Ходасевич, то поэт Андрей Белый, то «забегали философы-идеалисты». Были и письма: от Зинаиды Гиппиус, Бориса Бугаева (того же А. Белого), других известных людей. Мариэтта и сама удивлена: «Каким же образом две почти девочки, впервые самостоятельно устроившись в Москве осенью 1908 года, прямо из пансиона, <…> сумели чуть ли не сразу очутиться в центре идеологических течений, среди известных персонажей русской интеллигенции, русской литературы». А вот каким.
Оказывается, еще в 1906 году ученицы гимназии выбрали Мариэтту ходоком к «популярному в те дни фельетонисту «Русского слова» Сергею Яблоновскому», чтобы она «тайком рассказала о позорном поведении гимназического начальства. <…> С тех пор завязалось мое первое знакомство с любопытным, внимательно меня допрашивающим журналистом. Вернувшись в Москву (через два года. — В. П.), я решила опять пойти к нему — уже от себя, показать свои литературные опыты».
И вот недавняя гимназистка как по волшебству получает заветный пропуск в литературный мир Москвы, но не от Яблоновского, а… от его жены Елены Александровны — «женщины замечательной, глубоко советской. В долгие годы после его (С. Яблоновского. — В. П.) бегства2 она трудом своим поставила на ноги детей, а как превосходный корректор правила ранние наши книги в Гослитиздате».Мариэтта Сергеевна Шагинян. Рисунок ее сестры Магдалины Сергеевны. Март 1931 года
Шагинян продолжает о том дне: «Не успела я позвонить, как мне открыла <…> крупная, белокурая, веселая Елена Александровна, а за ней, едва достигая ее плеча, выглянул маленький, черный с проседью сам Сергей Викторович Яблоновский. У него одна рука была недоразвита, как-то скрючена с детства; бородка по моде тех лет, тоже с проседью, и страшно любопытные, карие, в гус­тых ресницах глаза, глядевшие, особенно когда он сидел на стуле, будто исподлобья. И часу не прошло, как в столовой, где они приняли меня, <…> закипел на столе нарядный тульский самовар, появилась свежая белая булка вечерней выпечки, еще с горячим ароматом пшеницы, желтое масло, взбитое знакомой молочницей, варенье собственной дачной варки. Мы разговорились, — <…> стихи мои он подверг критике, <…> и я собралась было уходить. Но тут практичная Елена Александровна <…> достала из ящика большой сверток. Это была «какая-никакая», а все-таки на первых порах работа.
Я с благодарностью ухватила пакет. <…> Практичная Елена Александровна посмотрела на своего мужа:
— Сережа, а ведь ты можешь ей карточку дать в Литературно-художественный кружок.
И Сергей Викторович вытащил из кармана визитную карточку и <…> быстро набросал рекомендацию начинающей поэтессе «на посещение вторников» знаменитого в Москве Литературно-художественного кружка».
То же самое событие Сергей Яблоновский несколько иначе описал в очерке «Мой выкормок. Встречи с поэтессой Мариэттой Шагинян», опубликованном в рижской эмигрантской газете «Сегодня» (1939. № 160):
«В Москве летом 1905 года ко мне пришла группа гимназисток старшего класса Ржевской гимназии. Пришли как к «представителю печати», чтобы «выразить свой возмущенный протест» против действий начальницы и «требовать содействия прессы». <…> Среди них один подросток обратил на себя мое особенное внимание. Кажется, она не произнесла ни одного слова, но впилась в меня своими большими темными глазами, не оторвав их ни на одно мгновенье от моих глаз и рта.
На другой день эта девушка пришла ко мне уже одна, и не в качестве протестантки, а со своими стихами. С первых же наших фраз объяснился ее вчерашний необыкновенно пристальный взгляд: она была почти совсем глуха, и во время вчерашнего посещения «слушала» меня по движению губ. <…> Принесенные стихи были на русском и французском языках, не только совершенно гладкие, но подчас изысканные по форме. Среди многих юных поэтов и поэтесс, приносивших мне тогда свои первые и не первые опыты, эта была, несомненно, самая способная. Но — талантливая ли? Все принесенные стихи находились в несом­ненном родстве то с Пушкиным, то с Лермонтовым, то с Тютчевым, то с Баратынским; в некоторых чувствовалось влияние поэтов самой последней формации. <…> Я старался объяснить, что такое подлинная индивидуальность, и как без нее даже совершенное технически стихотворение не имеет художественной ценности и никому не нужно: что поэт только тот, кто пишет то и так, чего и как до него не писали, а если будут писать, то подражая.
Беседовать с нею было приятно: она была развита, очень много читала на нескольких языках, была знакома и с философией.
Справа налево: Мариетта Сергеевна Шагинян, Елена Александровна Потресова,  Магдалина Сергеевна Шагинян. Фотография 1913 года<…> Прошло, вероятно, месяца два-три, и моя новая знакомка — зовут ее Мариэтта Сергеевна Шагинян — снова принесла мне свои стихи. Я был почти озадачен: это были в самом деле ее стихи. Она передавала не то, что переживали другие поэты, а если и то, то сумела уловить свой характер переживаний. Может быть, они были менее совершенны по форме, но были ее стихами».
Критик фактически открыл начинающей поэтессе дорогу в литературу. Но упоминать об этом Шагинян побаивалась: она-то осталась в Советской России, а Яблоновский в 1918 году участвовал в неудачном заговоре по освобождению Николая II и его семьи; приговоренный екатеринбургской ЧК к расстрелу, бежал на юг России, где работал в отделе пропаганды Добровольческой армии, а потом и вовсе эмигрировал. Незачем распространяться о таком знакомстве… Однако знакомство было — и достаточно близкое:
«Порывисто, жадно воспринимающая все впечатления бытия, — пишет далее Яблоновский в упомянутом очерке, — она (М. С. Шагинян. — В. П.) прилепилась к нашей семье, стала в доме своим человеком. В течение нескольких лет мы находились в тесной дружбе, и недаром на одном экземпляре своей книги она написала мне: «От вашего выкормка», а на другом — «ведь у Вас же рождались все эти стихи». <…> В одиннадцатом году Мариэтта стала крестной матерью моего сына, а так как ее в это время не было в Москве, то записана была она, а заместительницей была ее сестра, Магдалина. Так у нас и говорилось:
— Мариэтта кума, а Лина — подкумок».
Работала Шагинян у Яблоновского и литературным секретарем.
«Странная была у нее внешность. Лицо ярко выраженного армянского типа иногда казалось почти красивым, хотя красивыми на нем были только большие глаза, те глаза, которые Толстой, хваля, назвал у Катюши Масловой воловьими. Эпитет как будто бы грубый, но недаром же греки называли Геру волоокой. В них было много напряженной мысли, прямоты, часто восторга. <…> Некрасивою была и ее маленькая неизящная фигурка; она горбилась, безвкусно одевалась; чудачествуя, появлялась то в мужской кепке, то с толстою палкой в руке, то с пледом на плечах. Несомненно, в ее организме вейнингеровских «М»3 было больше, чем полагается по норме.