restbet restbet tv restbet giriş restbet restbet güncel restbet giriş restbet restbet giriş restizle betpas betpas giriş pasizle betpas betpas giriş pasizle iskambil oyunları rulet nasıl oynanır blackjack nasıl oynanır

Поиск

«Великий праздник первых встреч»

«Великий праздник первых встреч»

«Великий праздник первых встреч»


В своих неоднократно издававшихся мемуарах Герой Социалистического Труда, доктор филологических наук, член-корреспондент АН Армянской ССР М. С. Шагинян в частности пишет, что, окончив московскую гимназию Л. Ф. Ржевской, они с сестрой Магдалиной снимали малюсенькую комнату в доме Феррари в Успенском переулке. «Кто только к нам не заходил!» — вспоминает Мариэтта Сергеевна. И действительно: то Шаляпин, «широкоплечий мужчина в распахнутой шубе», завернет к сестрам, то «худенький, сухой как кузнечик» «Владя» Ходасевич, то поэт Андрей Белый, то «забегали философы-идеалисты». Были и письма: от Зинаиды Гиппиус, Бориса Бугаева (того же А. Белого), других известных людей. Мариэтта и сама удивлена: «Каким же образом две почти девочки, впервые самостоятельно устроившись в Москве осенью 1908 года, прямо из пансиона, <…> сумели чуть ли не сразу очутиться в центре идеологических течений, среди известных персонажей русской интеллигенции, русской литературы». А вот каким.
Оказывается, еще в 1906 году ученицы гимназии выбрали Мариэтту ходоком к «популярному в те дни фельетонисту «Русского слова» Сергею Яблоновскому», чтобы она «тайком рассказала о позорном поведении гимназического начальства. <…> С тех пор завязалось мое первое знакомство с любопытным, внимательно меня допрашивающим журналистом. Вернувшись в Москву (через два года. — В. П.), я решила опять пойти к нему — уже от себя, показать свои литературные опыты».
И вот недавняя гимназистка как по волшебству получает заветный пропуск в литературный мир Москвы, но не от Яблоновского, а… от его жены Елены Александровны — «женщины замечательной, глубоко советской. В долгие годы после его (С. Яблоновского. — В. П.) бегства2 она трудом своим поставила на ноги детей, а как превосходный корректор правила ранние наши книги в Гослитиздате».Мариэтта Сергеевна Шагинян. Рисунок ее сестры Магдалины Сергеевны. Март 1931 года
Шагинян продолжает о том дне: «Не успела я позвонить, как мне открыла <…> крупная, белокурая, веселая Елена Александровна, а за ней, едва достигая ее плеча, выглянул маленький, черный с проседью сам Сергей Викторович Яблоновский. У него одна рука была недоразвита, как-то скрючена с детства; бородка по моде тех лет, тоже с проседью, и страшно любопытные, карие, в гус­тых ресницах глаза, глядевшие, особенно когда он сидел на стуле, будто исподлобья. И часу не прошло, как в столовой, где они приняли меня, <…> закипел на столе нарядный тульский самовар, появилась свежая белая булка вечерней выпечки, еще с горячим ароматом пшеницы, желтое масло, взбитое знакомой молочницей, варенье собственной дачной варки. Мы разговорились, — <…> стихи мои он подверг критике, <…> и я собралась было уходить. Но тут практичная Елена Александровна <…> достала из ящика большой сверток. Это была «какая-никакая», а все-таки на первых порах работа.
Я с благодарностью ухватила пакет. <…> Практичная Елена Александровна посмотрела на своего мужа:
— Сережа, а ведь ты можешь ей карточку дать в Литературно-художественный кружок.
И Сергей Викторович вытащил из кармана визитную карточку и <…> быстро набросал рекомендацию начинающей поэтессе «на посещение вторников» знаменитого в Москве Литературно-художественного кружка».
То же самое событие Сергей Яблоновский несколько иначе описал в очерке «Мой выкормок. Встречи с поэтессой Мариэттой Шагинян», опубликованном в рижской эмигрантской газете «Сегодня» (1939. № 160):
«В Москве летом 1905 года ко мне пришла группа гимназисток старшего класса Ржевской гимназии. Пришли как к «представителю печати», чтобы «выразить свой возмущенный протест» против действий начальницы и «требовать содействия прессы». <…> Среди них один подросток обратил на себя мое особенное внимание. Кажется, она не произнесла ни одного слова, но впилась в меня своими большими темными глазами, не оторвав их ни на одно мгновенье от моих глаз и рта.
На другой день эта девушка пришла ко мне уже одна, и не в качестве протестантки, а со своими стихами. С первых же наших фраз объяснился ее вчерашний необыкновенно пристальный взгляд: она была почти совсем глуха, и во время вчерашнего посещения «слушала» меня по движению губ. <…> Принесенные стихи были на русском и французском языках, не только совершенно гладкие, но подчас изысканные по форме. Среди многих юных поэтов и поэтесс, приносивших мне тогда свои первые и не первые опыты, эта была, несомненно, самая способная. Но — талантливая ли? Все принесенные стихи находились в несом­ненном родстве то с Пушкиным, то с Лермонтовым, то с Тютчевым, то с Баратынским; в некоторых чувствовалось влияние поэтов самой последней формации. <…> Я старался объяснить, что такое подлинная индивидуальность, и как без нее даже совершенное технически стихотворение не имеет художественной ценности и никому не нужно: что поэт только тот, кто пишет то и так, чего и как до него не писали, а если будут писать, то подражая.
Беседовать с нею было приятно: она была развита, очень много читала на нескольких языках, была знакома и с философией.
Справа налево: Мариетта Сергеевна Шагинян, Елена Александровна Потресова,  Магдалина Сергеевна Шагинян. Фотография 1913 года<…> Прошло, вероятно, месяца два-три, и моя новая знакомка — зовут ее Мариэтта Сергеевна Шагинян — снова принесла мне свои стихи. Я был почти озадачен: это были в самом деле ее стихи. Она передавала не то, что переживали другие поэты, а если и то, то сумела уловить свой характер переживаний. Может быть, они были менее совершенны по форме, но были ее стихами».
Критик фактически открыл начинающей поэтессе дорогу в литературу. Но упоминать об этом Шагинян побаивалась: она-то осталась в Советской России, а Яблоновский в 1918 году участвовал в неудачном заговоре по освобождению Николая II и его семьи; приговоренный екатеринбургской ЧК к расстрелу, бежал на юг России, где работал в отделе пропаганды Добровольческой армии, а потом и вовсе эмигрировал. Незачем распространяться о таком знакомстве… Однако знакомство было — и достаточно близкое:
«Порывисто, жадно воспринимающая все впечатления бытия, — пишет далее Яблоновский в упомянутом очерке, — она (М. С. Шагинян. — В. П.) прилепилась к нашей семье, стала в доме своим человеком. В течение нескольких лет мы находились в тесной дружбе, и недаром на одном экземпляре своей книги она написала мне: «От вашего выкормка», а на другом — «ведь у Вас же рождались все эти стихи». <…> В одиннадцатом году Мариэтта стала крестной матерью моего сына, а так как ее в это время не было в Москве, то записана была она, а заместительницей была ее сестра, Магдалина. Так у нас и говорилось:
— Мариэтта кума, а Лина — подкумок».
Работала Шагинян у Яблоновского и литературным секретарем.
«Странная была у нее внешность. Лицо ярко выраженного армянского типа иногда казалось почти красивым, хотя красивыми на нем были только большие глаза, те глаза, которые Толстой, хваля, назвал у Катюши Масловой воловьими. Эпитет как будто бы грубый, но недаром же греки называли Геру волоокой. В них было много напряженной мысли, прямоты, часто восторга. <…> Некрасивою была и ее маленькая неизящная фигурка; она горбилась, безвкусно одевалась; чудачествуя, появлялась то в мужской кепке, то с толстою палкой в руке, то с пледом на плечах. Несомненно, в ее организме вейнингеровских «М»3 было больше, чем полагается по норме.