Поиск

Дорогобуж

Дорогобуж

Дорогобуж


О Н. Я. Рощине (настоящая фамилия Федоров; 1896-1956) — русском писателе-эмигранте, в 1946 году вернувшемся в СССР, уже рассказывалось в № 2-3 «Московского журнала»
за 2009 год. Сегодня вниманию читателей предлагается его очерк «Дорогобуж», посвященный малой родине Николая Яковлевича. «Я давно
и крепко люблю этот городок, ушедший из жизни или оставленный жизнью — не знаю». «Не будет и не может для меня быть лучше, прекраснее, волшебнее чуда, чем та далекая <…> жизнь маленького глухого городка».
Приведенные строки звучат как восторженный гимн затерявшемуся на просторах Смоленщины Дорогобужу, где прошло детство писателя. После долгожданного возвращения в Россию первая мысль Рощина — Дорогобуж! Живы ли родные, где они? Он едет туда, узнает о судьбе и местонахождении матери и сестер, Татьяны и Екатерины, и пишет им: «Милые мои, родные, любимые, — я дома, дома, дома, и я нашел вас. Сбылась тридцатилетняя, самая заветная мечта моя. <…> Только что вернулся из Дорогобужа. <…> Город наш — страшное зрелище. Голые холодные развалины, все сметено, кажется, что и жизни нет, бродят тени. Кое-как отстраиваются окраины деревянными домишками. Соборный и Дмитровский Валы высятся голые — ни деревца, все вырубили проклятые немцы. <…> Сколько пролито было
на чужбине слез по вас, милые мои, и по родному месту! Прошел на кладбище, поплакал над папиной могилкой. <…> Взволнован сверх всяких человеческих сил, все не верится, все кажется, что сейчас проснусь от этого <…> сна».
Нам же предстоит, напротив, погрузиться в чарующий сон — Дорогобуж рубежа XIX-XX веков, живо, ярко, с любовью описанный Николаем Яковлевичем Рощиным. Текст печатается с небольшими сокращениями.


Дорогобуж — маленький глухой городишко, забытый Богом и неведомый людям медвежий угол. Лежит он на холмах верхнего Приднепровья, в первых плесах — Днепр берет начало в соседнем уезде, Бельском. Когда-то были здесь непроходимые леса, чащобы, которых бежала человеческая нога. И название города связано с этими лесами — местный историк утверждает, что было здесь некогда становище легендарного разбойника Бужа и дорога к становищу и дала имя городу.Дорогобуж. Фотография 1910—1920-х годов
Леса еще и при мне были велики, густы, тянулись на десятки верст, буйные, вековые, с таинственными курганами на прогалинах, с пожарищами, с темными крестами на косогорах, со звериными тропами, буреломами, с просеками, зимой глухими и непроезжими — резали волки смельчаков, дерзавших нарушить лесной запрет. Леса окружали город, уходили от него до края неба, зелено-синими, все светлевшими вдаль гребешками заходили один за другой и дальше сливались в синеватый дымок, шли без края, без границ. <…>
Крохотный был город. Зимой под самые крыши заносимый снегом, летом таящийся в зелени садов и огородов, его совсем скрывавшей, раскинулся он на холмах — считали на семи, — как Москва и наш губернский Смоленск. Холмы назывались валами и на самом высоком стоял белый золотоглавый собор. Помню, как стоял я внизу и с чрезвычайным упорством смотрел на большой крест с висящими цепями. Кучевые белые облака бежали по синему небу, я смотрел пристально, крест вздрагивал, трогался с места, потом начинал медленно плыть навстречу облакам ко мне, потом быстрее, быстрее, вот уже он мчится, мчится в белых волнах, я немею, закрываю глаза в ужасе, в смятении, жду — вот сейчас рухнет, расколется небо, распадется собор, и тяжелый крест с грохотом низвергнется
на меня.
Много легенд было о соборе и особенно о соборной горе. Говорили, что вал насыпной, что таятся в нем несметные сокровища, по одной версии — наполеоновские, по другой — древние, еще от разбойничьих времен. Рассказывали, что есть подземный ход, усеянный костями пытавшихся добраться к сердцевине горы, что живет в уезде древний ведун, потомок разбойников, хранящий ключ главного хода среди лабиринта боковых, кончавшихся страшными тупиками, что в подземелье лежат огромные желтые костяки богатырей в шеломах, кольчугах и латах и стоят сундуки с золотом, тканями и посудой сказочной красоты и богатства. По ночам с замиравшим сердцем, в поту от страха, рыли мы, мальчишки, подземный ход к горе от кустов городского сада
у подножия соборной горы.
Как удивительны были весны в этом городке, с ранним блеском солнца, с несмелой и радостной еще желтоватой зеленью, с птичьим щебетом, с великопостным звоном и особенно бодрым и громким грохотом мужицких телег по булыжной мостовой. Весна и лето были бесконечны. Чудесна была и осень  с торгом на базаре, с возами яблок, со стальным солнцем, медленно опускавшимся за леса, с коричневой щетиной ржи, особенно колючей на взгорьях, с легкой паутиной, летевшей в лицо. Как незыблем был мир, как сине небо, темны и прохладны леса, густа зелень лугов, как колдовски был приманчив блеск реки, с криком, визгом и хохотом ребят, фырканьем коней, глухим стуком тряпичного мяча на берегу, усыпанном гусиными и утиными перьями, как томительно ленив и сладко изнурителен был зной! Хороши были и зимние вечера с сугробами снега, черно-синим тугим небом, визгом редких полозьев на улице, освещенными магазинами и особенно белым, слепящим светом из дверей парикмахерских.
И так же незыблемы и вечны, как небо и солнце, без всяких граней сливавшиеся с ними, были белые церкви и железные и тесовые крыши, и лица мещан и купцов.

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию