Поиск

Из «Парижского дневника»

Из «Парижского дневника»

Из «Парижского дневника»


Н. Я. Рощин (настоящая фамилия Федоров;
1896-1956) — писатель со сложной и яркой судьбой. Участник Первой мировой войны,
офицер, он вместе с Добровольческой армией А. И. Деникина совершил тяжелейший зимний
переход по заснеженным донским и кубанским степям и после разгрома белой армии
вынужден был с остатками добровольцев покинуть Россию. После нескольких лет
скитальчества по Югославии и Франции Рощин обосновывается в Париже и обращается
к писательской и журналистской деятельности. В эмиграции судьба близко свела его
с И. А. Буниным и А. И. Куп­риным. Почти двадцать пять лет Николай Яков­левич жил
в Грасе под одной крышей с Буниным и на правах, что называется, своего чело­века
в бунинской семье, где его шутливо именовали «капитаном» (в деникинской армии
Рощин был капитаном), «Гланом», «Пэкой». О Бунине и Куп­рине он опубликовал
целый ряд очерков и воспоминаний.

Являясь сотрудником парижской эмигрантской
газеты «Возрождение», Рощин был знаком с такими деятелями музыкального и театрального
искусства, как С. В. Рахманинов, Н. К. Метнер, М. С. Давыдова, М. Ф. Кшесинская,
С.  М. Лифарь и многими другими, с П. Н. Милюковым, А. И. Деникиным,
А. Ф. Керенским, общался с художниками — в частности с Б. Григорьевым и П. Нилусом,
но ближе всего сошелся с К. А. Коровиным, о котором и написал публикуемые ниже воспоминания.

Во время фашистской оккупации Франции Н. Я.
Рощин становится в ряды движения Сопротивления, неоднократно арестовывается гестапо,
в августе 1944 года участвует в Парижском восстании, награждается орденом Почетного
легиона. О французском Сопротивлении и его героях — французах и русских — он
поведал в интереснейшем «Парижском дневнике», до сего времени не изданном.
Воспоминания о К. А. Коровине — составная часть рукописного варианта
«Дневника», хранящегося в Российском государственном архиве литературы и искусства
(Ф. 2204, оп. 1, ед. хр. 3).

После изгнания немцев из Франции и победы
Советского Союза над Германией Н. Я. Рощин, в котором никогда не угасало желание
вновь оказаться на родине, сквозившее почти в каж­дом его произведении эмигрантского
периода, принимает окончательное решение о возвращении домой. На основании указа
Президиума Верховного Совета СССР от 14 июня 1946 года «О восстановлении в гражданстве
СССР подданных бывшей Российской империи…» он получает советский паспорт и в декабре
1946-го с группой репатриантов на теплоходе «Россия» покидает Францию.

Первые шаги по родной земле были блаженнейшим
для него мигом. Он пишет Бунину: «Сбылся самый светлый, самый прекрасный мой эмигрантский
сон. Пошел к Кремлю и расплакался».

Рощин мечтал, что на родине сможет по-настоящему
развернуть свое художественное дарование. Однако его оптимизм после столкновения
с тогдашними советскими литературными нравами быстро угас. В октябре 1947 года на
секции прозы Союза писателей состоялось обсуждение рукописи «Парижского дневника»,
создававшегося под грохот фашистских бомбежек и рев сирен. Обсуждение вылилось в
идеологический разнос, и путь к опубликованию «Дневника» был закрыт.

Переживания по поводу невозможности осуществить
свои творческие планы подточили духовные и физические силы Николая Яковлевича,
и 26 октября 1956 года его не стало. До сих пор он мало известен широкому российскому
читателю, хотя существует несколько публикаций и статья о нем в энциклопедии «Писатели
Русского зарубежья» (Т. 1. М., 1997), а в отечественной периодике печатались его
рассказы и мемуарные очерки.

Воспоминания Н. Я. Рощина о К. А. Коровине
представляют особый интерес по уникальности представленных в них фактов, отсутствующих
в «большой» литературе о выдающемся русском художнике, где чрезвычайно скупо освещен
16-летний эмигрантский период его жизни и творчества, который как раз и воссоздает Рощин.

К. А. Коровин выехал за границу в начале
1923 года. Официальным поводом послужила болезнь сына Алексея, требующая неотложного
лечения. Просьбу художника поддержал А. В. Луначарский. А далее — трудная,
полная материальных лишений жизнь в Париже. Рощин представил Коровина во всем его
неповторимом облике, он пишет о нем с нежной любовью, но это, как говорится,
портрет без ретуши: человек земной — из плоти и крови — и бесконечно талантливый
во всем. Надо отдать должное: автор воспоминаний, не будучи искусствоведом, довольно
точно определяет художественное своеобразие лучших коровинских картин эмигрантского
периода. Краткие суждения Николая Яковлевича о них поразительно совпадают с оценками
известных исследователей живописного мастерства Коровина.

В эмиграции К. А. Коровин проявил себя и как
незаурядный беллетрист. Его литературное наследие представлено автобиографическими
и мемуарными очерками, рассказами. Самые известные мемуары Коровина — «Шаляпин. Встречи
и совместная жизнь», увидевшие свет в издательстве при газете «Возрождение»
в 1939 году. В 1935-м Константин Алексеевич написал воспоминания «Моя жизнь», заказанные
ему богатым коллекционером С. Ф. Дорожинским,
ставшим собственником этой рукописи, которая впервые была издана в Москве в
1971 году вместе с другими коровинскими очерками и рассказами. Своеобразие писательской
манеры Коровина отмечали и Рощин, и сотрудники газеты «Возрождение», где в основном
художник и печатал свои рассказы. Ю. Семенов, к примеру, главный редактор «Возрождения»,
так характеризовал один из них: «Рассказ был яркий, красочный, как и его (Коровина.
— Л. Г.) живопись, но написанный так, как будто автор никогда в жизни ничего
не писал. Фразы без начала и конца, отдельные слова. Это художник-импрессионист
отдельными мазками-словами набрасывает пером какие-то эскизы».

Примечательно, что в автобиографической прозе
К. А. Коровина нет ни слова о его семейной жизни. А она была достаточно драматична,
и о ней мы впервые узнаем из воспоминаний Рощина, написанных с большим
мастерством и, безусловно, достойных стать в один ряд с его же воспоминаниями об
И. А. Бунине и А. И. Куприне.

К. А. Коровин. Автопортрет. Холст, масло. 1938 годПродал свой коровинский «Ночной Париж»4. И
очень жалею, но что поделаешь. <…>

Вспоминаю свое знакомство с художником. Лет
десять, а вернее, двенадцать назад.

В редакции «Возрождения» — сенсация: художник
К. А. Коровин прислал статью — воспоминания о Ф. И. Шаляпине. Написано якобы «коряво,
но талантливо». После соответствующих стилистических исправлений статья прошла,
а через несколько дней пришел в редакцию и сам автор, худой стройный старик с грязными
руками и шеей, с удивительно тонким породистым лицом, лицом Дон Кихота (несомненно,
в своем фильме Шаляпин играл Дон Кихота именно с него), на котором лучше всего были
глаза — лукавые, добрые, спокойно-радостные и зоркие. Держал себя с достоинством,
но приветливо, со светской и отнюдь не старомодной учтивостью, со всеми познакомился
и всех очаровал. А потом пришел период коровинской беллет­ристики. Печатали его
рассказы годами, каждую неделю, и успех имели у публики несомненный.
Удивительная это была беллетристика. Пять-шесть одних и тех же персонажей: автор,
баба Авдотья со своими оладьями, какой-то сенатор Вася, какой-то шут гороховый Коля
Курин, вечно падающий с сеновала… А темы — приключения на охоте, на рыбной
ловле, в лесу, в поле, в грозу. Докучливо-однообразна была эта стряпня, и в то же
время «корява и талантлива». А талантлива несомненно.

Человек был до дикости необразованный, невежественный.
Производил впечатление такое, что за всю жизнь не прочитал ни одной
книги.

Диктуя переписчице свои рассказы, говорил
«тэрэ» и «ноготочие». Это «ноготочие» пов­торял до конца дней своих, так ни разу
не задумавшись о смысле слова. Ни одного из рассказов в первоначальном виде нельзя
было и думать печатать, такой это был невообразимый сумбур.

Рассказ обрабатывал обыкновенно Долинский5,
секретарь редакции, либо Лукаш6, либо я — иногда по два, по три раза. Однажды К. прочел
«Дубровского» и в детской невинности взял да и переписал его, только переменив имена
героев да перенеся действие на начало ХХ века. Переписал — и напечатал в том же
«Возрождении»… И все же, повторяю, все его писания были талантливы. В бестолковых
и наивных строчках мелькали талантливые «находки» — замечания, сравнения, образы.
(Никогда, напр[имер] не забуду — белый мед­ведь почуял опасность, идет на трех лапах
— одной из передних закрывает черную точку своего носа).

Ко мне он относился очень хорошо, внимательно,
доброжелательно — до одного случая, когда отношения эти резко изменились. Однажды
званы были мы на обед к покойному С. Г. Долинскому. Как всегда, было не первосортно,
но обильно. Пили, закусывали, разговаривали. Коровин, подвыпив, начал меня поддразнивать,
подсмеиваться над моей лирикой, сказал две-три цитаты из моих рассказов — правда,
чрезмерно сентиментальных, — я раздраженно прошелся насчет «кустарей в литературе»
и «непрошеных гостей» (как будто литература это гостиная). Он еще — уже с такой
серьезностью в голосе, я еще злее — вдруг, черт его знает, как и почему, видно,
вино бросилось в голову — я вскочил, схватил кресло, в котором он сидел (откуда
силы взялись!), подошел и бросил с такой свирепостью, что отскочила ножка, — «вон
отсюда, убью!» Ко мне бросились. И вдруг Коровин встает — бледный, слезы на глазах.
«Прости, Христа ради. Ведь сколько я людям гадостей, дерзостей говорил, и все с
рук сходило… А я ведь все искал, кто бы мне по морде дал, пойми — русский я. Прости,
помиримся, дай я тебя поцелую…» Я пришел в себя, стало до стыда неловко, я скоро
ушел и почти не спал ночь. Бог мой, все же это Коровин — да ведь и в возрасте
он моего отца, — как можно было!.. Вот с того дня отношения наши стали тесно дружественными
и искренними, обоюдно-нежными. Знаю, что в разговорах за глаза отзывался обо
мне исклю­чительно хорошо. Отношения улучшились еще и потому, что вскоре перебрался я и поселился
совсем поблизости от него, так что мы встречались почти ежедневно. Часто он приглашал
меня в богатейший игорный притон, клуб «Осман», славившийся своей буфетной. Был
он там на ролях «свадебного генерала» — числился «для представительства» в золотой
книге почетных членов наряду с французскими и иностранными знаменитостями, и никогда
не играл, а просто по бедности ходил поесть и имел право привести всякий раз одного
из друзей. За двадцать франков там давали многосотенный обед, и особенно хороши
были там сыры и бордосское собственного погреба, которое подавалось «a
volonte’». Частенько ночи напролет прохаживались по старым кварталам Парижа, и
особенно любил он рассвет, раннюю зелень неба на сетчатом фоне листьев, и говорил:
«Уж я-то краске хозяин, а вот этого никогда никто не поймает».

Жизнерадостен был истинно юношески. Неистощим
на шутку, выдумку, импровизацию, бойкое словечко, прозвище. Но зато и фантаст
и, что называется, враль был немилосердный.

— Ведь я на той войне генералом был.

— Т. е. штатским генералом?

— Нет, настоящим военным8. Я камуфляжем командовал.
Это, брат, как инфантерией или там саперы. Красная подкладка, эполеты. Бывало, в
окопе, а солдаты все во фронт и «ура», — тише, говорю, черти, неприятель проснется,
ведь в двенадцати шагах. Вчера один стрюцкий подкатил. Пришел, говорит: «К. А.,
продайте книгу ваших рассказов. — «Кому?» — «Да нам, русскому издательству». —
«Сколько ж дадите?» — «Да десять тысяч дол­ларов, у нас денег много».

— К. А., да ведь Бунину и тысячи не дают.

— Да ты послушай дальше. Откуда же, думаю?
Ну, конечно, из этих, из [нрзб.]. Ну нет, знаем мы. Сначала книга, а там что и другое.
Аванс предлагал в три тысячи. Конечно, с лестницы спустил.

Или того чище:

— Я в двадцатом году портрет Ленина писал,
в Кремле. Ну, на четвертом сеансе мы подружились. Русская все же душа. Спрашиваю:
«Владимир Ильич, как же вы это Россию прахом пустили, терзаете как могильный червь?»
А он палец к губам приложил, меня взял за руку, да на цыпочках к потайной дверке.
Приотворил, а там в клетушке на кровати лежит-спит немецкий лейтенант, и револьвер
на животе. «Вот, — говорит, — откуда все идет…»

Распутывать, доказывать, спорить было бесплодно.

Одно было у него болезненное место, это Шаляпин.
На протяжении долгой их связи это была дружба-зависть, дружба-злоба, дружба-вражда.
Постоянно жаловался он на неблагодарность Шаляпина, на то, что он его «обижал» и
«обижает». Мало знаю Шаляпина лично, но знаю, что был крутенек в деньгах. Знаю,
с другой стороны, исключительную широту, щедрость Коровина, его всегдашнею готовность
поделиться последней копейкой. Знаю и то, что Коровин много сделал для Шаляпина
в начале карьеры того. Думаю все-таки, что прав Коровин.

Был необыкновенно талантливый рассказчик и
имитатор. Небольшой голос его был звучного благородного тембра при абсолютном слухе.
Знал же он наизусть все11 классические русские и иностранные оперы, и слушать его
было подлинным наслаждением. Когда я закрывал глаза, я ясно слышал Шаляпина
— так много общего было у них и в голосе, и в манере пения, а уж все приемы,
жесты, постать — были чистейшие шаляпинские. И для меня несомненно, что при общем
коровинском жизненном таланте — много у него взял Шаляпин.

В коровинской книге о Шаляпине, изданной
«Возрождением», есть следы этой раздраженности, обиженности, личного.

Интересно бывало, когда в задней «закусочной»
комнатушке в «Возрождении» сходились три «старика»: Коровин, А. А. Плещеев (драматург
и беллетрист, сын поэта) и Ф. И. Благов, бывший редактор «Русского
слова» (Ф. И. Благов в те времена был представителем двух дальневосточных газет).
Надо сказать, что почти всякий рассказ, напечатанный в «Возрождении», перепечатывался
провинциальными газетами 3-4 раза, а то и больше. Издатель Гукасов платил жестоко
мало, эти же господа вообще ни копейки, как ни свирепствовал по этому поводу в своих
фелье­тонах покойный А. А. Яблоновский, как ни взывал к третейскому литературному
суду. Благов нашел некий скромный выход. Рассказ для «Возрождения» тайком переписывался
на машинке с копией (машинистка была в курсе дела), копия вручалась Ф. И. (Ф. И.
Благо­ву. — Л. Г.) и сейчас же им отправлялась в «Шанхайскую»
или иную «Зарю» (их было, кажется, три, все одного издателя), куда и приходила
все же раньше, чем номер газеты с рассказом. За это платилось (за средний рассказ
в 300 строк)… 50 франков.

Перепечатывали Куприна, Тэффи, Зайцева, Лукаша,
Муратова16, меня. Так, вот сидят трое «маститых» на кухне, войдешь в разгар спора
и слышишь только звенящий баритон Коровина:

— Какой ты к черту барин! Дурак ты, а не барин.
Ты сколько состояний на своем веку пропил, проиграл? А помог ты кому-нибудь? Да
и писателишка-то ты говенный!

— Но позволь, позволь, как ты смеешь! — кипит
А. А. Плещеев.

— Правду, брат, говорю, пора правду говорить,
довольно этих приседаний, все перед гробом стоим. А ты? — обращается он к Благову.
— Ты мальчишкой чай в лабазе купцам разносил. Миллион твоя газета приносила. Да
черта ль ты понимал в том, что печатал! Люди были талантливые, вот и все, а ты как
был приказчиком у Светина, так им и остался. А мне с вами спорить нечего. Я
всероссийский художник, а теперь вот и писателем стал, и все меня читают и хвалят.
А вас вот и забыли все, а вы все нос дерете…

В семейной жизни К. А. был скорее неудач­лив.
С женой своей, мягкой и мрачной женщиной с неслышной походкой, был на «вы». Очень
заботился о своем «Алеше», сыне, совершенном мерзавце, поколачивавшем своего отца
за «дурное пропитание». Сухорукий и хромой, с отвисшей челюстью, мрачный,
в мать, и наглый, он и физически для постороннего был отвратителен. Был художник
вполне бездарный, причем творения свои не всегда подписывал: «А. Коровин», а просто
«Коровин». Не только бил отца, но и жену свою извел окончательно. Помню и ее — совсем
юной барышней-непоседой, хорошенькой и открытой, помню, как у Ренниковых, где
мы познакомились, она смущенно и радостно сообщила, что выходит замуж за сына художника
Коровина. А лет через пять я встретил ее в Cannes в русском общежитии и с трудом
узнал — худая кашляющая увядшая женщина со слезами рассказывала мне, что тяжким трудом швеи еле-еле вытягивает на это
общежитие, на прокорм ребенка и себя — муж выгнал ее вместе с ребенком-сыном. Впрочем,
впоследствии они сошлись снова.

Кстати, больше всех из своей семьи был он
привязан к собаке Тобику, своему сокровищу, умному и отважному фокстерьеру. Помню,
я спас К. А. от неприятности и штрафа — Тобик из ревности в кафе укусил за
палец полицейского в штатском. К. А. по-французски совсем не говорил. Дело кончилось
мирно за совместным стаканом вина.