restbet restbet tv restbet giriş restbet restbet güncel restbet giriş restbet restbet giriş restizle betpas betpas giriş pasizle betpas betpas giriş pasizle iskambil oyunları rulet nasıl oynanır blackjack nasıl oynanır

Поиск

Из «Парижского дневника»

Из «Парижского дневника»

Из «Парижского дневника»


Н. Я. Рощин (настоящая фамилия Федоров;
1896-1956) — писатель со сложной и яркой судьбой. Участник Первой мировой войны,
офицер, он вместе с Добровольческой армией А. И. Деникина совершил тяжелейший зимний
переход по заснеженным донским и кубанским степям и после разгрома белой армии
вынужден был с остатками добровольцев покинуть Россию. После нескольких лет
скитальчества по Югославии и Франции Рощин обосновывается в Париже и обращается
к писательской и журналистской деятельности. В эмиграции судьба близко свела его
с И. А. Буниным и А. И. Куп­риным. Почти двадцать пять лет Николай Яков­левич жил
в Грасе под одной крышей с Буниным и на правах, что называется, своего чело­века
в бунинской семье, где его шутливо именовали «капитаном» (в деникинской армии
Рощин был капитаном), «Гланом», «Пэкой». О Бунине и Куп­рине он опубликовал
целый ряд очерков и воспоминаний.

Являясь сотрудником парижской эмигрантской
газеты «Возрождение», Рощин был знаком с такими деятелями музыкального и театрального
искусства, как С. В. Рахманинов, Н. К. Метнер, М. С. Давыдова, М. Ф. Кшесинская,
С.  М. Лифарь и многими другими, с П. Н. Милюковым, А. И. Деникиным,
А. Ф. Керенским, общался с художниками — в частности с Б. Григорьевым и П. Нилусом,
но ближе всего сошелся с К. А. Коровиным, о котором и написал публикуемые ниже воспоминания.

Во время фашистской оккупации Франции Н. Я.
Рощин становится в ряды движения Сопротивления, неоднократно арестовывается гестапо,
в августе 1944 года участвует в Парижском восстании, награждается орденом Почетного
легиона. О французском Сопротивлении и его героях — французах и русских — он
поведал в интереснейшем «Парижском дневнике», до сего времени не изданном.
Воспоминания о К. А. Коровине — составная часть рукописного варианта
«Дневника», хранящегося в Российском государственном архиве литературы и искусства
(Ф. 2204, оп. 1, ед. хр. 3).

После изгнания немцев из Франции и победы
Советского Союза над Германией Н. Я. Рощин, в котором никогда не угасало желание
вновь оказаться на родине, сквозившее почти в каж­дом его произведении эмигрантского
периода, принимает окончательное решение о возвращении домой. На основании указа
Президиума Верховного Совета СССР от 14 июня 1946 года «О восстановлении в гражданстве
СССР подданных бывшей Российской империи…» он получает советский паспорт и в декабре
1946-го с группой репатриантов на теплоходе «Россия» покидает Францию.

Первые шаги по родной земле были блаженнейшим
для него мигом. Он пишет Бунину: «Сбылся самый светлый, самый прекрасный мой эмигрантский
сон. Пошел к Кремлю и расплакался».

Рощин мечтал, что на родине сможет по-настоящему
развернуть свое художественное дарование. Однако его оптимизм после столкновения
с тогдашними советскими литературными нравами быстро угас. В октябре 1947 года на
секции прозы Союза писателей состоялось обсуждение рукописи «Парижского дневника»,
создававшегося под грохот фашистских бомбежек и рев сирен. Обсуждение вылилось в
идеологический разнос, и путь к опубликованию «Дневника» был закрыт.

Переживания по поводу невозможности осуществить
свои творческие планы подточили духовные и физические силы Николая Яковлевича,
и 26 октября 1956 года его не стало. До сих пор он мало известен широкому российскому
читателю, хотя существует несколько публикаций и статья о нем в энциклопедии «Писатели
Русского зарубежья» (Т. 1. М., 1997), а в отечественной периодике печатались его
рассказы и мемуарные очерки.

Воспоминания Н. Я. Рощина о К. А. Коровине
представляют особый интерес по уникальности представленных в них фактов, отсутствующих
в «большой» литературе о выдающемся русском художнике, где чрезвычайно скупо освещен
16-летний эмигрантский период его жизни и творчества, который как раз и воссоздает Рощин.

К. А. Коровин выехал за границу в начале
1923 года. Официальным поводом послужила болезнь сына Алексея, требующая неотложного
лечения. Просьбу художника поддержал А. В. Луначарский. А далее — трудная,
полная материальных лишений жизнь в Париже. Рощин представил Коровина во всем его
неповторимом облике, он пишет о нем с нежной любовью, но это, как говорится,
портрет без ретуши: человек земной — из плоти и крови — и бесконечно талантливый
во всем. Надо отдать должное: автор воспоминаний, не будучи искусствоведом, довольно
точно определяет художественное своеобразие лучших коровинских картин эмигрантского
периода. Краткие суждения Николая Яковлевича о них поразительно совпадают с оценками
известных исследователей живописного мастерства Коровина.

В эмиграции К. А. Коровин проявил себя и как
незаурядный беллетрист. Его литературное наследие представлено автобиографическими
и мемуарными очерками, рассказами. Самые известные мемуары Коровина — «Шаляпин. Встречи
и совместная жизнь», увидевшие свет в издательстве при газете «Возрождение»
в 1939 году. В 1935-м Константин Алексеевич написал воспоминания «Моя жизнь», заказанные
ему богатым коллекционером С. Ф. Дорожинским,
ставшим собственником этой рукописи, которая впервые была издана в Москве в
1971 году вместе с другими коровинскими очерками и рассказами. Своеобразие писательской
манеры Коровина отмечали и Рощин, и сотрудники газеты «Возрождение», где в основном
художник и печатал свои рассказы. Ю. Семенов, к примеру, главный редактор «Возрождения»,
так характеризовал один из них: «Рассказ был яркий, красочный, как и его (Коровина.
— Л. Г.) живопись, но написанный так, как будто автор никогда в жизни ничего
не писал. Фразы без начала и конца, отдельные слова. Это художник-импрессионист
отдельными мазками-словами набрасывает пером какие-то эскизы».

Примечательно, что в автобиографической прозе
К. А. Коровина нет ни слова о его семейной жизни. А она была достаточно драматична,
и о ней мы впервые узнаем из воспоминаний Рощина, написанных с большим
мастерством и, безусловно, достойных стать в один ряд с его же воспоминаниями об
И. А. Бунине и А. И. Куприне.

К. А. Коровин. Автопортрет. Холст, масло. 1938 годПродал свой коровинский «Ночной Париж»4. И
очень жалею, но что поделаешь. <…>

Вспоминаю свое знакомство с художником. Лет
десять, а вернее, двенадцать назад.

В редакции «Возрождения» — сенсация: художник
К. А. Коровин прислал статью — воспоминания о Ф. И. Шаляпине. Написано якобы «коряво,
но талантливо». После соответствующих стилистических исправлений статья прошла,
а через несколько дней пришел в редакцию и сам автор, худой стройный старик с грязными
руками и шеей, с удивительно тонким породистым лицом, лицом Дон Кихота (несомненно,
в своем фильме Шаляпин играл Дон Кихота именно с него), на котором лучше всего были
глаза — лукавые, добрые, спокойно-радостные и зоркие. Держал себя с достоинством,
но приветливо, со светской и отнюдь не старомодной учтивостью, со всеми познакомился
и всех очаровал. А потом пришел период коровинской беллет­ристики. Печатали его
рассказы годами, каждую неделю, и успех имели у публики несомненный.
Удивительная это была беллетристика. Пять-шесть одних и тех же персонажей: автор,
баба Авдотья со своими оладьями, какой-то сенатор Вася, какой-то шут гороховый Коля
Курин, вечно падающий с сеновала… А темы — приключения на охоте, на рыбной
ловле, в лесу, в поле, в грозу. Докучливо-однообразна была эта стряпня, и в то же
время «корява и талантлива». А талантлива несомненно.

Человек был до дикости необразованный, невежественный.
Производил впечатление такое, что за всю жизнь не прочитал ни одной
книги.

Диктуя переписчице свои рассказы, говорил
«тэрэ» и «ноготочие». Это «ноготочие» пов­торял до конца дней своих, так ни разу
не задумавшись о смысле слова. Ни одного из рассказов в первоначальном виде нельзя
было и думать печатать, такой это был невообразимый сумбур.

Рассказ обрабатывал обыкновенно Долинский5,
секретарь редакции, либо Лукаш6, либо я — иногда по два, по три раза. Однажды К. прочел
«Дубровского» и в детской невинности взял да и переписал его, только переменив имена
героев да перенеся действие на начало ХХ века. Переписал — и напечатал в том же
«Возрождении»… И все же, повторяю, все его писания были талантливы. В бестолковых
и наивных строчках мелькали талантливые «находки» — замечания, сравнения, образы.
(Никогда, напр[имер] не забуду — белый мед­ведь почуял опасность, идет на трех лапах
— одной из передних закрывает черную точку своего носа).

Ко мне он относился очень хорошо, внимательно,
доброжелательно — до одного случая, когда отношения эти резко изменились. Однажды
званы были мы на обед к покойному С. Г. Долинскому. Как всегда, было не первосортно,
но обильно. Пили, закусывали, разговаривали. Коровин, подвыпив, начал меня поддразнивать,
подсмеиваться над моей лирикой, сказал две-три цитаты из моих рассказов — правда,
чрезмерно сентиментальных, — я раздраженно прошелся насчет «кустарей в литературе»
и «непрошеных гостей» (как будто литература это гостиная). Он еще — уже с такой
серьезностью в голосе, я еще злее — вдруг, черт его знает, как и почему, видно,
вино бросилось в голову — я вскочил, схватил кресло, в котором он сидел (откуда
силы взялись!), подошел и бросил с такой свирепостью, что отскочила ножка, — «вон
отсюда, убью!» Ко мне бросились. И вдруг Коровин встает — бледный, слезы на глазах.
«Прости, Христа ради. Ведь сколько я людям гадостей, дерзостей говорил, и все с
рук сходило… А я ведь все искал, кто бы мне по морде дал, пойми — русский я. Прости,
помиримся, дай я тебя поцелую…» Я пришел в себя, стало до стыда неловко, я скоро
ушел и почти не спал ночь. Бог мой, все же это Коровин — да ведь и в возрасте
он моего отца, — как можно было!.. Вот с того дня отношения наши стали тесно дружественными
и искренними, обоюдно-нежными. Знаю, что в разговорах за глаза отзывался обо
мне исклю­чительно хорошо. Отношения улучшились еще и потому, что вскоре перебрался я и поселился
совсем поблизости от него, так что мы встречались почти ежедневно. Часто он приглашал
меня в богатейший игорный притон, клуб «Осман», славившийся своей буфетной. Был
он там на ролях «свадебного генерала» — числился «для представительства» в золотой
книге почетных членов наряду с французскими и иностранными знаменитостями, и никогда
не играл, а просто по бедности ходил поесть и имел право привести всякий раз одного
из друзей. За двадцать франков там давали многосотенный обед, и особенно хороши
были там сыры и бордосское собственного погреба, которое подавалось «a
volonte’». Частенько ночи напролет прохаживались по старым кварталам Парижа, и
особенно любил он рассвет, раннюю зелень неба на сетчатом фоне листьев, и говорил:
«Уж я-то краске хозяин, а вот этого никогда никто не поймает».

Жизнерадостен был истинно юношески. Неистощим
на шутку, выдумку, импровизацию, бойкое словечко, прозвище. Но зато и фантаст
и, что называется, враль был немилосердный.

— Ведь я на той войне генералом был.

— Т. е. штатским генералом?

— Нет, настоящим военным8. Я камуфляжем командовал.
Это, брат, как инфантерией или там саперы. Красная подкладка, эполеты. Бывало, в
окопе, а солдаты все во фронт и «ура», — тише, говорю, черти, неприятель проснется,
ведь в двенадцати шагах. Вчера один стрюцкий подкатил. Пришел, говорит: «К. А.,
продайте книгу ваших рассказов. — «Кому?» — «Да нам, русскому издательству». —
«Сколько ж дадите?» — «Да десять тысяч дол­ларов, у нас денег много».

— К. А., да ведь Бунину и тысячи не дают.

— Да ты послушай дальше. Откуда же, думаю?
Ну, конечно, из этих, из [нрзб.]. Ну нет, знаем мы. Сначала книга, а там что и другое.
Аванс предлагал в три тысячи. Конечно, с лестницы спустил.

Или того чище:

— Я в двадцатом году портрет Ленина писал,
в Кремле. Ну, на четвертом сеансе мы подружились. Русская все же душа. Спрашиваю:
«Владимир Ильич, как же вы это Россию прахом пустили, терзаете как могильный червь?»
А он палец к губам приложил, меня взял за руку, да на цыпочках к потайной дверке.
Приотворил, а там в клетушке на кровати лежит-спит немецкий лейтенант, и револьвер
на животе. «Вот, — говорит, — откуда все идет…»

Распутывать, доказывать, спорить было бесплодно.

Одно было у него болезненное место, это Шаляпин.
На протяжении долгой их связи это была дружба-зависть, дружба-злоба, дружба-вражда.
Постоянно жаловался он на неблагодарность Шаляпина, на то, что он его «обижал» и
«обижает». Мало знаю Шаляпина лично, но знаю, что был крутенек в деньгах. Знаю,
с другой стороны, исключительную широту, щедрость Коровина, его всегдашнею готовность
поделиться последней копейкой. Знаю и то, что Коровин много сделал для Шаляпина
в начале карьеры того. Думаю все-таки, что прав Коровин.

Был необыкновенно талантливый рассказчик и
имитатор. Небольшой голос его был звучного благородного тембра при абсолютном слухе.
Знал же он наизусть все11 классические русские и иностранные оперы, и слушать его
было подлинным наслаждением. Когда я закрывал глаза, я ясно слышал Шаляпина
— так много общего было у них и в голосе, и в манере пения, а уж все приемы,
жесты, постать — были чистейшие шаляпинские. И для меня несомненно, что при общем
коровинском жизненном таланте — много у него взял Шаляпин.

В коровинской книге о Шаляпине, изданной
«Возрождением», есть следы этой раздраженности, обиженности, личного.

Интересно бывало, когда в задней «закусочной»
комнатушке в «Возрождении» сходились три «старика»: Коровин, А. А. Плещеев (драматург
и беллетрист, сын поэта) и Ф. И. Благов, бывший редактор «Русского
слова» (Ф. И. Благов в те времена был представителем двух дальневосточных газет).
Надо сказать, что почти всякий рассказ, напечатанный в «Возрождении», перепечатывался
провинциальными газетами 3-4 раза, а то и больше. Издатель Гукасов платил жестоко
мало, эти же господа вообще ни копейки, как ни свирепствовал по этому поводу в своих
фелье­тонах покойный А. А. Яблоновский, как ни взывал к третейскому литературному
суду. Благов нашел некий скромный выход. Рассказ для «Возрождения» тайком переписывался
на машинке с копией (машинистка была в курсе дела), копия вручалась Ф. И. (Ф. И.
Благо­ву. — Л. Г.) и сейчас же им отправлялась в «Шанхайскую»
или иную «Зарю» (их было, кажется, три, все одного издателя), куда и приходила
все же раньше, чем номер газеты с рассказом. За это платилось (за средний рассказ
в 300 строк)… 50 франков.

Перепечатывали Куприна, Тэффи, Зайцева, Лукаша,
Муратова16, меня. Так, вот сидят трое «маститых» на кухне, войдешь в разгар спора
и слышишь только звенящий баритон Коровина:

— Какой ты к черту барин! Дурак ты, а не барин.
Ты сколько состояний на своем веку пропил, проиграл? А помог ты кому-нибудь? Да
и писателишка-то ты говенный!

— Но позволь, позволь, как ты смеешь! — кипит
А. А. Плещеев.

— Правду, брат, говорю, пора правду говорить,
довольно этих приседаний, все перед гробом стоим. А ты? — обращается он к Благову.
— Ты мальчишкой чай в лабазе купцам разносил. Миллион твоя газета приносила. Да
черта ль ты понимал в том, что печатал! Люди были талантливые, вот и все, а ты как
был приказчиком у Светина, так им и остался. А мне с вами спорить нечего. Я
всероссийский художник, а теперь вот и писателем стал, и все меня читают и хвалят.
А вас вот и забыли все, а вы все нос дерете…

В семейной жизни К. А. был скорее неудач­лив.
С женой своей, мягкой и мрачной женщиной с неслышной походкой, был на «вы». Очень
заботился о своем «Алеше», сыне, совершенном мерзавце, поколачивавшем своего отца
за «дурное пропитание». Сухорукий и хромой, с отвисшей челюстью, мрачный,
в мать, и наглый, он и физически для постороннего был отвратителен. Был художник
вполне бездарный, причем творения свои не всегда подписывал: «А. Коровин», а просто
«Коровин». Не только бил отца, но и жену свою извел окончательно. Помню и ее — совсем
юной барышней-непоседой, хорошенькой и открытой, помню, как у Ренниковых, где
мы познакомились, она смущенно и радостно сообщила, что выходит замуж за сына художника
Коровина. А лет через пять я встретил ее в Cannes в русском общежитии и с трудом
узнал — худая кашляющая увядшая женщина со слезами рассказывала мне, что тяжким трудом швеи еле-еле вытягивает на это
общежитие, на прокорм ребенка и себя — муж выгнал ее вместе с ребенком-сыном. Впрочем,
впоследствии они сошлись снова.

Кстати, больше всех из своей семьи был он
привязан к собаке Тобику, своему сокровищу, умному и отважному фокстерьеру. Помню,
я спас К. А. от неприятности и штрафа — Тобик из ревности в кафе укусил за
палец полицейского в штатском. К. А. по-французски совсем не говорил. Дело кончилось
мирно за совместным стаканом вина.