Поиск

Современные записки и воспоминания мои

Польское восстание. Отставной фаворит. Адмирал Сенявин.
«Рославлев». Заговор Сунгурова. Взятие Варшавы.
«Клеветникам России»

1830 г.

Генерал Иосиф (Йозеф) Хлопицкий, диктатор восстанияВажнейшее происшествие, всю Москву занимающее, есть бунт, последовавший в Варшаве 18-го ноября. Толпа вооруженных людей ворвалась в Бельведер, дворец цесаревича (Великого князя Константина Павловича, наместника Польши. — С. Ш.), с тем, чтобы убить его высочество, но он успел уехать, остановился за две версты от города на бивуаках, окружил себя русскими войсками и 20[-ю] орудиями, не велел действовать наступательно, но токмо защищаться мужественно в случае нападения. Между тем мятежники ворвались в арсенал, разграбили оный, вооружили чернь и причинили разные убийства и грабежи. В числе убитых генералы: Жандр (любимец цесаревича), министр военный граф Гауке, граф Станислав Потоцкий, свояк цесаревича Сементевский и многие другие. Мятежники удержали в плену генер[ал]-адъютанта Рихтера, генер[ал]-майоров Есакова и Енгельмана, фл[игель]-адъютанта Бутурлина и адъютанта цесаревича Грейсера. Некоторые генералы польские остались верными присяге и явились в распоряжение его выс[очест]ва, яко то: граф Винц[ент] Красиньский, Курпатевский, Изид[ор] Красиньский, Молецкий, Редель. Наших перерезано человек 900. Вот благодарность поляков к благодеяниям покойного императора Александра, даровавшего им политическое бытие1? Чего хотели безумные сии? Как горсть злодеев могла восстать против державы сильной, какова Россия? Где их союзники? Верно, не от австрийцев и пруссаков могут они ожидать помощи. Бельгийцы и французские якобинцы далеко. Пора бы Царство это Польское разжаловать и обратить в российскую губернию. Вот третья польская измена противу нас. Первая была в 1794 году, вторая в 1812, а третья теперь. Ужели ждать нам четвертую? Поляки недостойны наших благодеяний. Для них хорош был Наполеон: они для его личных выгод проливали кровь свою в Египте, в Италии, Германии и Гишпании. Он их обманул в 1812 году, и, со всем тем, они и после того были его верными рабами. Отчего? Оттого, что он погонял их железным прутом. Тогда были они покорны, терпеливы, как овцы, а теперь бунтуют. До’лжно удивляться, что полиция варшавская столь оплошно действовала в земле, наполненной жидами, и где первым идеалом поляков – деньгами – все можно знать и сделать! Г.-Б. Вандер. Император Николай I информирует о восстании в Польше. 1830 год

Когда известие о сем гнусном возмущении получено было в Петербурге, Государь, выехав на парад, собрал около себя всех генералов и офицеров и говорил им речь, в коей между прочим объявил, что, привыкнув не скрывать ни радостей своих, ни скорбей от верных своих войск, он должен им сообщить об измене, последовавшей в Варшаве, после чего е[го] и[мператорское] в[еличество] прочел им рапорт цесаревича. Все тронуты были до слез словами Государя и кипели негодованием к гнусному поступку поляков. Войски закричали «Ура!» и изъявили желание итти наказывать изменников. Множество офицеров гвардейских, подав­ших прошения об отставке, взяли обратно свои просьбы. Все сие кончится к стыду и гибели бунтовщиков, между тем, сколько пролито крови напрасно! Двум корпусам велено двинуться к Варшаве. <…> Государь, видя явное негодование гвардейцев на поляков, сказал сии достопамятные слова: «Прошу вас, господа, поляков не ненавидеть: они наши братья. В мятеже виноваты немногие злонамеренные люди. Надеюсь, с Божиею помощию все кончится к лутчему!» <…>

Теперь совершенно о другом не говорят в Москве, как о варшавских происшествиях. Все внимание туда обращено. Вяземский, служивший там при Н. Н. Новосильцове2, правду говорит, что заварили поляки кашу, но что, по нещастию, маслят ее кровию. Говорят теперь, что о заговоре сём цесаревич был извещен. В обоих случаях видна была оплошность: как не знать о заговоре, или, знавши об оном, как оный не предупредить хорошими мерами? Напр[имер], как отдать арсенал толпе почти невооруженной черни? Ежели бы стояла тут рота с заряженными пушками и надежным начальником, арсенал бы не взяли. <…> Нельзя это полагать буйством нескольких головорезов. Это второе 14-ое декабря. Удивительно, отчего Варшава брошена на произвол судьбы своей? Законное правительство от города сего отступилось, верные войски русские и польские стали с цесаревичем за три версты от города и не по тракту к России. К кому же будут примыкать благонамеренные люди? Они не имеют подпоры. Варшава предана грабежу и буйству бунтовщиков. Польские войски, оставшиеся верными России, вышли из городу и присоединились к цесаревичу. Кто же заведет теперь порядок, когда из вооруженной силы осталась в городе одна мятежная часть? Благонамеренные или не осмелятся изъявлять чувств своих, или от страха будут на стороне мятежников, дабы, как прочие, не быть убитыми! Все это довольно печально, и все с нетерпением ожидают знать, что предпримет великий князь. <…>

1831 г.

И. Н. Римский-Корсаков. 1779 год. Репродукция из книги «Русские портреты XVIII и XIX веков». Издание Великого князя Николая Михайловича Романова 1905—1909 годов16-го февраля в 8 часов вечера скончался в Москве генерал-майор, камергер, кавалер Белого Орла и св. Станислава Иван Николаевич Римский-Корсаков, бывший некогда фаворитом императ­рицы Екатерины II. Хотя и было ему 86 лет (он родился 24 генваря 1744 года), но по крепкому своему сложению мог бы он долее прожить, ежели бы более себя берег. Он до конца почти своей жизни сохранил остатки красоты своей: был высокого роста, имел правильные черты, прекраснейшие черные глаза, брови редкой красоты, нос римский, приятнейшую улыбку и величественную осанку. Ума был он обыкновенного, но имел душу добрую, и время своего случая употребил единственно на делание добра кому только мог. Он заступил место Зорича. Быв тогда генерал-адъютантом князя Потемкина, нетрудно было ему понравиться императрице. Столь же легко было и князю это заметить и приготовить его к заступлению места Зорича, с коим были у него большие несогласия. Императрица очень ими огорчалась и, наконец, когда повелено было Зоричу выехать из дворца, то ее величество, обрадовавшись, что избавилась беспрестанных раздоров, сказала Пр[асковье] Ал[ександровне] Брюс3: «Позволяю тебе ударить меня по щеке, ежели будут у меня еще фавориты!». Государыня прогуливалась однажды по колоннаде в Царском Селе с графинею Брюс и князем Потемкиным, прочие стояли у входа в галерею4. — Доложили, что кушанье поставлено, но императрица все продолжала прогулку свою. Наконец графиня Брюс, заметя, что причина сей прогулки был молодой Корсаков, на которого императрица весьма часто и пламенно обращала глаза и вспомня сказанное ей при высылке Зорича, сказала Государыне, смеючись: «У меня, Государыня, сильно рука зудит!» – «Отчего?» – «Да вы сами меня когда-то на што-то уполномочивали, как бы не сбылась воля ваша?» Государыня вспомнила свои слова, засмеялась и ущипнула графиню. Тайна была открыта Потемкину, и он тем охотнее стал приуготовлять Корсакова к важной роли фаворита, что кроткий его нрав и недальний ум не должны были его устрашать и представлять в новом фаворите опасного соперника. Князь Потемкин, желая более воспламенить императрицу, отправил Корсакова в Варшаву с препоручением ничтожным. Надо полагать, что начинавшийся фавёр был уже известен, по следующему анекдоту, который мне рассказывал несколько раз сам Иван Николаевич. На большом обеде, который княгиня Радзивилова давала 24 ноября для празднования Екатеринова дня, все пили здоровье императрицы. Хозяйка, взяв в руки рюмку шампанского, взглянула на Корсакова и пила его здоровье. После обеда, подошед к нему, она сказала, что пила здоровье будущего фаворита императрицы. Корсаков принимал это за шутку, доказывал ей несбыточность такого дела, но княгиня предложила ему следующий заклад, который и был им принят. «Ежели сбудется, – сказала княгиня, – мое предположение, то вы мне пришлете в наказание за упрямство перстенек, а ежели я ошиблась, то я вам пришлю своего завода шесть верховых лошадей».

Корсаков скоро по возвращении своем в Петербург пожалован был флигель-адъютантом, камергером и вступил во все права явного фаворита императрицы. Он рассказал ей о закладе своем с княгинею Радзивиловою, и Государыня пожаловала ему прекрасный са[п]фир, окруженный бриллиантами, для отсылки в Варшаву, прибавив: «Вперед, мальчишка мой (название шуточное, которое Государыня обыкновенно давала Корсакову), не спорь, вот тебе наука!».В. Л. Боровиковский. Екатерина II на прогулке в Царскосельском парке. Холст, масло. 1794 год

Корсаков не имел ни опытности, ни жадности к богатствам, ни честолюбия, не думал о будущем, а наслаждался настоящим своим очаровательным положением. Голова его кружилась от обожания царедворцов и милостей императрицы. Одно продолжение такова бытия казалось ему верхом блаженства, и ежели он ничего не просил для себя и для родных, коих вовсе не имел, то зато должен был беспрестанно исполнять требования князя Потемкина. Наскуча быть орудием всех прихотей князевых, он начал отговариваться от исполнения желаний его, от чего произошла некоторая холодность между ними: доходило и до ссор, два раза Императрица их мирила. Корсаков часто видался с графинею Брюс; столь прекрасный молодой человек не мог не быть ей приятным, он же находил отраду в обществе графини, коей скрытнейшие мысли императрицы были известны. Потемкин вселил ревность в сердце Государыни, Корсаков, узнавши это, требовал у князя объяснения и употребил колкие слова противу него; Потемкин, рассерженный, явился к Государыне с жалобами и требовал, чтобы Корсаков просил у него прощения. Положение Екатерины было затруднительно, но она рассудила в премудрости своей, что Потемкина заменить труднее было, нежели Корсакова, а потому и приказала она сему просить у князя прощения. Прекрасный кавалергард Ланской имел уже партию при дворе, которая старалась сблизить его с Екатериною, партия сия утверждала Корсакова в намерении упорствовать противу Потемкина, дабы соделать его жертвою его мщения и ускорить тем его падение. Корсаков, не видя сетей, ему приуготовляемых, отвечал императрице, что он жизнь свою за нее готов пожертвовать, но что у клеветника своего прощения просить не будет. Упорство сие описали Государыне яко неблагодарность за ее милости и яко предлог, чтобы с нею поссориться и предаться совершенно страсти к графине Брюс. С сего дня императ­рица начала обходиться сухо с Корсаковым и с любимицею своею; с нею она объяснилась и возвратила ей милости свои, но Корсаков, хотя точно не имел никаких любовных сношений с графинею Прасковьею Александровною, должен был выехать изо дворца. Государыня щедро его наградила, и он отправился в Москву оплакивать свое упрямство и прежнее величие.

Страсть женщины столь умной, какова была Екатерина, не могла быть продолжительна к человеку, не одаренному ни умом, ни познаниями, ни любезнос­тию. Корсаков, напротив того, имел нечто томного в нраве и среди больших пиров задумывался. Граф Мамонов сказал один раз в Эрмитаже: «Говорят, что Корсаков был очень мил!». Государыня, вслушавшись, ответила: «Да, когда он играл в биллиард, потому что тут надобно только рисоваться и не говорить». Когда Ив[ан] Ник[олаевич] под старость играл в биллиард, то видно было, что он более занимался собою, нежели шарами. <…>

По тесной дружбе со мною Ив[ан] Ник[олаевич] не один раз рассказывал мне все странные приключения жизни своей, и особенно подробности щастливой для него эпохи фавёра, продолжавшейся токмо полтора года. Он носил всегда часы, пожалованные ему императрицею: это был первый ее подарок. На них был портрет ее, написанный на эмали, а на цепочке из жемчугов означено было число: 1-ое майя 1778. Это был день, в который он в первый раз уверился в страсти к нему Государыни. Вас[илий] Ст[епанович] Попов5 принес к нему сверток, завязанный ленточкою, и сказал: «Князь Гр[игорий] Александр[ович] просит вас отнести теперь же бумагу эту к императрице». Корсаков исполнил приказание князя, нашел императрицу одну в deshabill, она посадила его возле себя на софу, взяла сверток, развернула… Это была белая бумага. Государыня засмеялась и показала Корсакову: «Посмотри, как тебя обманывают, как дурачка! Вот я не такова!..» – при чем его поцеловала. Но он признавался мне, что очень обробел, не ожидав такой скорой развязки.

Корсаков давал мне читать сохранившиеся у него письмы и записки императрицы. Она в одной из них называет его милейшим созданием в свете. Он забыл об них, и я тем охотнее их сохраню у себя, что жаль, ежели бы сии столь драгоценные строки попались в руки, не умеющие их ценить. Такие сокровища должны в тайне сохраняться6. Довольно странно, что Ив[ан] Ник[олаевич] имел возле глазу рубец. Он у маленького великого князя Александра Павловича поцеловать хотел ручку, тот не давал ее, императрица приказала дать, он подал с досадою, но когда Корсаков стал целовать, то малютка разорвал ему ногтем лицо до крови, за что императрица тотчас сама его посекла. Лицо Корсакова было нежно, и он знак сей сохранил до своей кончины.

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию