Поиск

Современные записки и воспоминания мои

Холера морбус

1830 г.

Публика оставила теперь политические дела и французские происшествия: все ее внимание обращено теперь на предмет гораздо важнейший иП. А. Федотов. «Все холера виновата...». Бумага, акварель. 1848 годкасающийся до собственной безопасности и даже жизни нашей: в половине июня сего дня открылась в сопредельных с Персиею провинциях наших ужасная болезнь, известная под именем холера морбус. Это род чумы, возникающей обыкновенно в Индии. Болезнь начинается головокружением, потом делается сильная рвота и понос, кровь обращается в воду, человек истлевает и умирает в короткое время. Болезнь, как сказывают, не сообщается прикосновением, но в поветрии. При самом начале можно избавиться от оной одним скорым кровопусканием; дейст­вие ее уменьшается разными предохранительными средствами; так как трудно побуждать к оным простой народ иначе, как силою, то и смертность в низших классах гораздо сильнее. В Астрахани умерло более 2000 человек. От обеих сторон Кавказа распространилась болезнь в Астраханскую, Оренбургскую и Саратовскую губернии и в землях Войска Донского. В Петербурге взяты немедленно решительные меры. Сенаторам Лаврову, Меншикову и графу Кутайсову даны предписания, ассигнованы деньги; в помощь Оренбургскому воен[ному] губернатору графу Сухтелену послан фл[игель]-адъютант Лачинов, в Астрахань отправлен фл[игель]-адъютант Кокошкин, учреждены Центральная комиссия под председательством д[ействительного] т[айного] с[оветника] Энгеля, Медицинский совет и Факультет медиков; отправлены в те места из Москвы искусные доктора, яко то: Мудров, Эвениус, Детловский и др.; сделаны печатные объявления, как надлежит обывателям поступать и пр. Однако же Москва объята была страхом, люди глупые, а, может быть, и неблагонадежные распустили слухи, будто бы холера морбус, проскользнув в Тамбовскую и Рязанскую губернии, оказалась уже в Серпухове и Коломне, и что даже в Москве иностранец один по имени Педотти умер сею болезнию. Сего было достаточно, чтобы привести бо’льшую часть жителей в смятение и страх. Все комнаты наполнились сосудами с дегтем, везде стали курить можжевельником и другими очистительными травами: всюду слышен запах чеснока, который так вздорожал, что луковичка в орех продавалась в 40 копеек, тогда как прежде стоила копейку.
Многие начали уезжать из городу, пробираясь к местам высокорасположенным, кои безопасны от ужасной сей болезни. Благоприятным известиям никто не верил, а страх всеобщий еще больше умножился от статьи, напечатанной в «С[анкт]-Петербургских ведомостях» и перепечатанной в «Московских»: там описаны подробно все ужасы холеры. Государю угодно было приказать минист­ру внутренних дел ехать самому в Саратов для принятия самых решительных мер по собственному усмотрению на месте. Граф Закревский прибыл в Москву 14-го сентября, издал в тот день печатное объявление, коим сообщает публике Высочайшую волю и просит содействия всех сословий для исполнения отечес­ких намерений Государя и пр. Мера сия великую принесет пользу и успокоила уже умы, ибо все великую полагают надежду на усердие, деятельность и благоразумные меры гр[афа] Закревского. Он, конечно, заслужит общую благодарность и не употребит во зло данной ему власти. Он писал ко мне и приглашал быть в Москву, но меня ожидали в городе, письмо его пролежало три дня, и когда я оное получил, то Закревского уже не было в Москве. Я написал ему все, что может быть ему полезно, и сообщил ему о помолвке Ольги, которую он очень любит. <…>
27-го происходило обручение дочери нашей Ольги. Никого не было, кроме ближайших родственников и Фаста Петровича. Жених подарил невесте две прекраснейшие шали в 11 т. рублей. Смутное нонешнее время не позволяет назначить времени свадьбы. Холера, проникшая в Москву, вселяет всюду ужас. <…>
Кн[язь] Дм[итрий] Вл[адимирович] едва успел сообщить публике содержание рескрипта, полученного им от Государя, и коим е[го] в[еличество] предписывал ему извещать его каждодневными эстафетами о состоянии холеры в Моск­ве, как вдруг, поднятием кайзерштандарта на Кремлевском дворце были мы извещены о прибытии в Москву самого ангела хранителя. Родительское сердце не утерпело. Он приехал делить с москвичами труды, опасности.
Свиту государеву составляют граф П. А. Толстой, генер[ал]-адъютант Бенкендорф (прибывший несколько позже), Храповицкий, Адлерберг, фл[игель]-адъютанты: Кокошкин (прибывший сюда из низовых зараженных холерою губерний и ожидавший здесь е[го] и[мператорское] в[еличество]), Апраксин и князь Урусов, доктор Арндт и человек 10 прислуги.
Ф. Н. Рисс. Портрет князя Д. В. Голицына. Холст, масло. 1835 годГосударь изволил прибыть 29-го октября в 10 часов утра и вышел из коляски прямо в наместнический дом на Тверской. Люди бросились было докладывать князю Дм[итрию] Вл[адимировичу], но Государь запретил говорить, а только приказал проводить себя прямо к князю, который, встав только что с постели, перед зеркалом чистил себе рот, в халате своем золотом. Государь тихонько к нему подкрался. Можно себе представить удивление князя, увидя в зеркале лицо Государя, тогда как он еще накануне имел от е[го] в[еличества] приказание письменное посылать всякий день куриеров! Князь, не доверяя близорукому своему зрению, обернулся и увидел стоящего перед собою императора. Замешательство его было еще более умножено страхом: что должен был Государь подумать, найдя наместника своего в столь смутное время в 10 часов еще не одетого! Но милосердный Николай, обняв его, начал разговор сими словами: «J’espre, mon Prince, que tout le monde Moscou se porte aussi bien que vous». Потом, запретя князю одеваться наскоро, сел возле него и более получаса говорил о вещах самонужнейших, изъявляя благоволение свое за содействие, [оказанное] князю высшим [и] низшим классами: дворянства, купечества, медиков; одобрял взятые меры, кроме крестных ходов, находя, что прибегать до’лжно к ним в самых крайностях и что они могут быть вредны по великому стечению народа в одно место.
Вообще видно, что Государь прибыл сюда с мыслями весьма увеличенными о возможной здесь заразе. От князя Голицына Государь заехал к часовне Иверс­кия Божиея Матери, долго стоял тут на коленях, молился и прикладываться изволил. Скопившийся тут в бесчисленном множестве народ провожал коляску государеву до самого Архиерейского дому (что ныне дворец наследника), где е[го] и[мператорское] в[еличество] изволит иметь жительство в самом верху, ибо главные комнаты отделываются. Первое движение Государя было сесть писать к императрице и предписание тверскому губернатору: отправя с сими бумагами фельдъегеря, государь надел шарф, ленту и отправился в Успенский собор, где встречен был преосвященным Филаретом с крестом и словами: «Благословен грядый на спасение града сего!» После молебна в соборе Государь отправился объезжать некоторые части города. Кушать изволил у князя Голицына.
Чем более размышляем о великодушном поступке Государя, тем более надо удивляться великой его душе! Кому не известна горячая любовь его к императрице и к детям его? Он все это отставляет, пренебрегает трудности скорого путешествия, опасности заразиться и является неожиданно в Москву свою, верную, страждущую! Кто бы из нас оставил семейство свое, чтобы ехать в дальние деревни спасать погибающих крестьян? Но то ли это? Известно по истории, что когда оказалась здесь чума в царствование Екатерины II, наместник ее, граф Петр Семенович Солтыков (так! — С. Ш.) оставил Москву, удалился в подмосковную свою Марфино, в ней оцепился, взяв с собою войско и даже пушки. Такому геройскому примеру последовал также бывший тогда обер-полицмейстером в Москве генер.-м[айор] Бахметьев. Кн[язь] Вяземский справедливо писал мне, что Николай I переменил пословицу русскую: «Близ царя, близ смерти!» — пусть успокоится мой народ, а я не страшусь слов: близ народа, близ смерти! В. А. Тропинин. Портрет С. М. Голицына. Холст, масло. После 1828 года
Пусть другие государи превозносят в пышных, не ими сочиняемых речах любовь свою к народам, управлению их вверенным, пусть короли французские и гишпанские, укрываясь сами в безопасные места, посылают врачей исследовать и истреб­лять желтые лихорадки, опус­тошающие их владения, наш великодушный Николай ничего не обещает, не говорит. Мы видели приказание его князю Голицыну извещать его всякий день о состоянии города; приказание сие было от 26-го сентября, 27-го е[го] в[еличество] узнает, что болезнь усиливается в столице древней. Он все забывает, следует лишь внушениям возвышенной, сострадательной, бесстрашной души своей: садится в коляску, не внемля просьбам императрицы, князей Волконского и Голицына. Вел[икий] князь Мих[аил] Павл[ович] просит позволения сопровождать августейшего брата, но получает отказ. Государь не хочет подвергать его опасностям, и 29-го царь в Москве! Черта сия одна была бы уже достаточна для снискания любви всего народа, ежели бы он уже не любил искренно своего царя; она будет вписана золотыми буквами в историю Николая и вечно будет памятна в душах москвичей, коим только остается молиться и слезы проливать!
Голицынская больница в Москве. Фотография начала XX векаКонечно, князь Голицын предался с самого начала напрасному страху, который передал и в Петербург; надобно было поддержать написанное. После смертность, действительно, умножилась, но когда заставила Государя решиться ехать сюда, не было еще доказано, что точно умирали холерою, и самые сведения, ежедневно печатаемые о состоянии города, говорили глухо о умерших с признаками холеры. К князю Дм[итрию] Вл[адимировичу] присоединился и другой Голицын, князь Сергей Мих[айлович], имеющий главное начальство над Воспитательным домом и здешними всеми учебными заведениями, и сей также начал брать меры, кои распространили всюду страх и ужас, тогда как в обстоятельствах такого рода две главнейшие добродетели должны быть неустрашимость и хладнокровие. Они могут только успокаивать слабоумных. Сколько людей умерло от одного страха или от того, что лечили их от холеры, а не от тех болезней, коими [они] были действительно одержимы! Сколько погибло особенно людей от напрасных кровопусканий?
Я видел Москву 28-го сентября и видел ее в следующий день внезапного прибытия Государя. Какая мгновенная перемена приметна была! Казалось, что не тот город это был, не те же люди: грусть, тоска, отчаяние заменились радостию, бодростию и доверием, и все те, кои прятались, начали выходить из домов своих и показываться в свете. Спокойствие, которое являлось на челе Государя, сообщалось самым малодушным людям. В человеке любовь и святая вера к тому, который умеет умами нашими управлять, столь велики, и влияние ума на тело столь сильно, что я уверен: ежели бы Государь именным указом объявил, что холеры не было вовсе, или что оная прекращена, всякий свято бы этому поверил. Надобно было видеть, как народ как бы невольно повергался в землю везде, где государя встречал он на улицах, повторяя: «Ах! Ты отец наш! И мор-то тебя не устрашает! Буди с тобою благодать Господня!» Надобно было видеть Кремлевскую площадь, покрытую бесчисленным множеством народа, стекавшегося отовсюду, чтобы хотя издалека видеть своего царя. Никакая полиция, ниже’ пушки, не в силах были бы удержать жителей московских, стремившихся к нему навстречу: домашние обязанности, занятия и самая холера — все было забыто в сии дни радости.
1-го октября последовало обвещение от полиции, что все те, кои желают куда-нибудь выехать, должны предварительно присылать свои экипажи для окурения. В сегодняшнем объявлении о состоянии города сказано в первый раз, что умерло несколько людей холерою и представляются предохранительные средства от язвы сей.
В Кремле был и сегодня крестный ход и молебствие в соборе.
Ш. О. Лебше по рисунку И. Ф. Э. Гертнера. Вид Кремля от Большого Каменного моста. Литография. Конец 1830-х годовГосударь был в яблочном ряду, говорил купцам, что фрукты и овощи вредны при теперешнем поветрии, а потому нужно прекратить продажу особенно яблок и арбузов! Один купец на это отвечал: «Извольте, батюшка в[аше] в[еличество], приказать, что’ для православных полезно!» — но тогда прочие прибавили, что они от прекращения продажи совсем разорятся. Тогда Государь уехал от них, сказав, что даст приказания свои военному генерал-губернатору. Во дворце нашел Государь градского главу со всем купечеством, поднесшим его вел[ичест]ву хлеб и соль. Государь, вышед к ним, говорил им следующее: «Узнав о бедствиях Москвы, я сам сюда приехал разделить с вами опасности. По донесениям, кои я имею, Россия лишилась по сие время более 20 т. человек от холеры; я желаю, чтобы взяты были строгие меры против сего зла и чтобы вы содействовали всеми силами правительству. Много вреда причиняют овощи и плоды; я сам был в яблочном ряду, говорил с торговцами; один из них был столь благоразумен, что тотчас согласился на прекращение торга своего, а прочие представляли о разорении, которое потерпят. Я прикажу князю Голицыну, чтобы их вознаградили, но продажа должна прекратиться тотчас. Нельзя, чтобы в теперешнее время все мы не имели более или менее недос­татки и убытки. Много больных в вашем сословии?» Градской глава отвечал, что мало и что более заключается в простом народе. «Я хотел, — сказал еще Государь, — приехать сюда с императрицею на выставку русских изделий и погостить у вас в Москве, но смутные сии обстоятельства помешали нам исполнить желание наше».
Тогда ком[мерции] советник Титов представил Государю, что выставка может быть отсрочена и что Москва надеется не лишиться щастия иметь в стенах своих царскую фамилию. Государь изволил сказать: «Увидим! Может, Бог это и устроит», — и, откланясь купцам и приняв сам поднесенные хлеб-соль, удалился в свой кабинет.
Государь никого не допускает к себе. Кроме купцов, были также у е[го] в[еличества] начальники двадцати отделений и больниц временных, в Москве устроенных для лечения больных холерою. Государь говорил с ними в некотором расстоянии, выхвалял их усердие, благодарил за труды их и просил не упускать ничего для спасения (особенно людей беднейших) жителей Москвы от возникшей в оной заразы. <…>
3-го числа Государь навестил вечером княгиню Урусову Ек[атерину] Павловну, коей дочь София фаворитная фрейлина императрицы. Я слышал от княгини, что между ними происходил следующий разговор:
— Что скажете, княгиня, нового?
— Да у нас только и разговоров, в[аше] в[еличество], что о холере!
— Оставимте скучный этот предмет, давайте говорить о другом, о новостях московских.
— В[аше] в[еличество] слышали, я думаю, что Булгаковы помолвили дочь свою?
— Которую?
— Меньшую, Ольгу.
— Быть не может! Она робенок, ей 14 лет. Я помню, что отец и мать не вывозили ее в Петербурге прошлого года.
— Это правда, что она еще молода, но ей более 16 лет, мне сам отец приезжал объявить о помолвке.
— Я удивлен, что только теперь о том узнаю. Я очень ее знаю. Она премилая и преумная девочка. Я и забываю главное спросить: кто жених?
— Князь Долгорукий.
— Какой это Долгорукий?
— Князь Александр Сер[геевич], очень молодой человек и нам родня. Его мать урожденная графиня Волкова, другая сестра была за гр[афом] Орловым-Денисовым.
Государь, подумав, отвечал: «Не знаю! Где он служит, в военной?»
— Нет, в[аше] в[еличество], он недавно еще вступил в Иностранную коллегию и даже еще не камер-юнкером.
— Чей он сын?
— Отец его был министром в Голландии.
Государь, как ни старался догадаться, но по сим показаниям княгини не мог никак узнать ни о самом женихе, ни о родителях его.
<…> Я поехал во дворец с тем, чтобы видеть кого-либо из окружающих Государя. Доступ довольно труден: приезжающие во дворец должны становиться у дверей подъезда, объявить свое имя и до кого имеют нужду. Я сказал, что желаю видеть ген[ерал]-адъют[анта] Бенкендорфа. Гоффуриер отвечал, что нет его дома. Генер[ал]-адъют[анта] Храповицкого также не было. Дабы дождаться возвращения одного из них, я велел доложить графу П. А. Толстому, который меня принял, но прежде, нежели быть допущену к нему, мне надобно было итти в особенную комнату, где придворный лакей заставил меня омыться хлорною водою и выполоскать себе оною рот. Обряду сему все подвергаются, даже сам Государь всякий раз, что возвращается домой.
Много говорил я с графом Петром Александровичем о холере здешней. Он также смеялся всеобщему страху, но теперь верит существованию сей болезни и почитает ее заразительною. «Но ежели так, — заметил я ему, — то зачем допускать народу стекаться так в одно место? Посмотрите на площадь перед дворцом, тут по малой мере, 20 т. человек, могут быть больные, кои других заразят!» — «Ну, этому, — отвечал граф, — можно бы пособить разве одними пушками, вы знаете, как ваши москвичи любят Государя; впрочем, я думаю, что эта болезнь более в воздухе, это род поветрия: иной [раз] глаза у всех болят, иной горло; сам Государь этого же мнения». <…>
Известие полученное, что в деревне, именуемой Котлы на Серпуховской дороге, оказалась холера весьма сильная, заставило оцепить Москву, тем более что в бюллетене о состоянии столицы показано было вдруг великое количество больных. Смоленский губернатор прислал сюда некоего мещанина, именем Хлебников, умеющий (так! — С. Ш.) весьма скоро вылечивать людей, холерою зараженных. Медики здешние старались всячески его отдалить, но кн[язь] Голицын, призвав его к себе, заставил его сделать опыты над больными самыми отчаянными, и он вылечил девятерых. Хлебников не одобряет кровопускание, разве токмо в некоторых случаях. Лечение его состоит в следующем: он дает прежде всего магнезии, потом обертывает больного в простыню, напитанную уксусом, и покрывает его сенною трухою, распаренною в горшке, от чего производится немедленно пресильная испарина, прекращающая и рвоту, и понос. Хлебникова употребили сперва в Тверской части, в Мещанской больнице, теперь же находится он при Доме призрения бедных и много лечит по домам.

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию