Поиск

Российская колонизация Мурманского берега

Российская колонизация  Мурманского берега

Российская колонизация Мурманского берега


 

Первая карта Лапландского полуострова, составленная голландским купцом Я. Гюйгеном ван Линсхотеном. 1594 год. Из книги: Де Веер Геррит. Арктические плавания Виллема Баренца 1594–1597 гг. М., 201114 мая 1826 года в Санкт-Петербурге была заключена
конвенция между Российской империей и Объединенными королевствами Швеция
и Норвегия о разграничении между договаривающимися сторонами
восточной части Лапландии, как тогда называли Кольский (Лапландский)
полуостров, где на протяжении столетий норвежцы, лопари (лапландцы) и русские
вели добычу рыбы, пушного и морского зверя. Документ этот с самого
начала воспринимался (и сейчас воспринимается) пат­риотическими кругами России
крайне негативно. Ведь, согласно ему, мы лишались едва ли не самых богатых
рыбных угодий в Северном полушарии — побережья и акватории Варангер‑фьорда,
издревле облюбованных промышлявшими здесь летом поморами. Единственное,
в чем норвежцы уступили, — согласились отодвинуть границу от владений
возрожденного в XIX веке Свято-Троицкого Трифонова Печенгского монастыря
на запад. Россия потеряла около сотни верст береговой полосы и три
незамерзающих залива. Даже пронорвежски настроенный российский консул
Д.Н. Островский отмечал, что соглашение 1826 года «составляет самый
чувствительный укор для русского самолюбия»1. Так или иначе,
подписание конвенции во многом определило основные параметры освоения обширной
северной области, называемой Мурманским берегом,
или просто Мурманом2.

* * *

Еще в XII-XIII веках
новгородцы начали проникать в Лапландию. Первым постоянным их поселением
здесь стала Кола, основанная в 1517 году. «Окруженная горами, находящаяся у моря, она оказалась
удобна, во‑первых, как гнездо для набегов, а, во‑вторых, как превосходное место
для укрывательства от нападений кочевых инородцев. Изобилие белой рыбы
и семги, выдры и бобров, близость океана с его неисчерпаемыми
богатствами привлекали сюда поселенцев. Из Колы <…> вывозили
в Великий Новгород ценных зверей: куниц, лисиц, выдр и бобров.
Республика включила далекий и неведомый край в круг своих владений»
3.
Кола быстро росла благодаря торговле с Антверпенской компанией. Вскоре она
превратилась в основной торговый порт региона (рыба, пушнина),
а к концу XVI — началу XVII века сделалась вдобавок довольно
мощной крепостью.

Трифоно-Печенгский монастырь. Фотографии из книги: Корольков Н.Ф. Трифоно‑Печенгский монастырь. СПб., 1908В 1533 году на берегах
реки Манны — притоке Печенги — близ границы с Норвегией был основан Свято-Троицкий Трифонов
Печенгский монастырь. 1 нояб­ря
1556 года царь Иван Грозный пожаловал его «морскими губами Мотоцкою (Мотовский залив. — Н.В.), Илицкою и Урскою, Печенгскою, Пазрекскою
и Нав­денскою
(Пазрецкий
и Нявденский заливы. — Н.В.), всякими рыбными
ловлями»
, распространил «владения монастыря на <…> морские берега, острова,
реки и малые ручейки, верховья рек, тони
(рыболовные участки. — Н.В.), горы и пожни (сенокосы. — Н.В.), леса, лесные озера, звериные ловли», а также подчинил обители «всех лопарей с их угодьями»4.
Через несколько десятилетий после основания монастырь стал собственником
обширных земель на Мурманском берегу, вел китовый и рыбный промыслы,
самостоятельно торговал с Голландией, вывозил рыбу, тресковый жир
и другое сырье в Северную Норвегию и Архангельск, числился среди
крупнейших на Севере судовладельцев, имел свои верфи, владел лесными складами
в устье Печенги и мельницей на реке Княжухе, занимался вываркой соли
(солеварни находились на полуострове Рыбачьем), держал многочисленные стада.

«О кольских промыслах стало скоро
известно во всей Двинской области, и постепенно на Мурман начали стекаться
жители приморских поселений Мезенского, Архангельского, Онежского
и Кемского уездов. На промысел отправлялись обыкновенно отдельными
партиями с атаманом во главе. Эти партии, называвшиеся ватагами,
располагались в каком‑либо удобном для стоянки судов заливе, где
промышленники устраивали так называемые становища, строили избы (станы),
в которых хранили свои запасы и укрывались во время непогоды»
5. Со временем на берегах Баренцева моря образовалась
целая система сезонных становищ — сначала небольших, а затем
разросшихся. Во второй половине XIX века появились и постоянные селения.

О размахе стихийной русской
колонизации Мурманского берега до подписания конвенции 1826 года
свидетельствуют исторические документы. «Относительно
состояния Мурманского берега во времена новгородцев <…> мы знаем, что
в 1594 году путешественник Ян Гугейн ван Линхоген
(сегодня пишется: Ян Гюйген ван Линсхотен. — Н.В.) плавал с голландской экспедицией Вильяма Баренца
и Ная
(Корнелиуса Нея. —
Н.В.) для описания
морского пути в Китай. Идя по морю от Финмаркена вдоль Рыбачьего
полуострова, они видели, что берег был густо населен, так что приняли его на
расстоянии 5 миль за большой город. Линхогеном составлен рисунок становища
Кильдина (где они стояли кораблями и делали промеры); на рисунке изображен
берег Монастырской бухты, а на нем много землянок, карбасы, олени, собаки,
вешалки для сушки рыбы, а в гавани, кроме их 4‑х кораб­лей, показаны
еще 3 голландских корабля, около них русские ладьи, шняки
(небольшие плоскодонные беспалубные рыболовецкие
суда. — Н.В.), причем одна шняка
с косым парусом»
6.

Первая промысловая карта морских акваторий у Кольского полуострова, составленная капитаном Н.Л. Копытовым. Известия Архангельского общества изучения Русского Севера. 1910. № 10Уже через полтора десятилетия
после посещения Мурманского берега голландцами «по писцовым книгам <…> на Мурмане числилось более
30 становищ. Из них по Западному Мурману от Кольского залива до норвежской
границы располагались: Погон-Наволок, Лопское Погон-Наволок, Лопские куванцы,
Средние куванцы, Третьи куванцы, Под Сойдой у Тяпунова, Типуново, Сергиево
(Корабельная губа), Цыпь-Наволок, Остров Аникеев, Цыпь-Наволок Гаврилово,
Ловишево, Лок-Наволок, Гридино, Лазарево, Зубово, Май-Наволок малый,
Май-Наволок большой, Скорбеево, Пичгоры Вайда‑губа, Тиврульское. Между становищами
Зубово и Сергиево было всего около 5-6 миль, и поэтому
неудивительно, что впервые побывавшие здесь голландцы, идя около берегов,
приняли за город ряд становищ, особенно между собою смежных. На Восточном
Мурмане (к востоку от Кольского залива) были известны становища: У камня
на Кильдине (где теперь стоит д.
Маслянникова), На острове Кильдин (Монастырское), Мало-Типунцово, Олений Остров, Териберка, Опосово, Зеленцы, Гаврилово,
Дальние Зеленцы, Оленьи острова (Захребетное), Оленья губа (Щербиниха), Венчаный
крест, Буторина губа, Рында, Шубино, Семиостровские, Кувшиново, Корабельное,
Ноккуево, Додыгино, Корпинко, Иваново‑крест, Клетное Малое, Клетное Большое,
Лопское и Берданово»
7. Но все это пока говорило лишь о сезонном
присутствии русских на Мурманском берегу, поскольку, исключая Колу
и Трифонов Печенгский монастырь, «до половины XIX
столетия Мурман не имел оседлого населения и потому
беспрепятственно эксплуатировался промышленниками‑норвежцами,
начавшими селиться с западной части Мурманского берега. Русские
промышленники только весной и летом — на время промысла —
приезжали на Мурман. Осенью же и зимою, то есть в течение полугода,
Мурман оставался на произвол соседних норвежцев, которые занимались здесь
китовым и звериными промыслами, наживая крупные состояния. Таким образом,
принадлежа географически русскому государству, Мурманский берег фактически
находился в распоряжении норвежцев»
8. Интересный факт: «Наиболее цветущим периодом развития русских промыслов на
Мурмане было XVIII столетие. В те времена русскими промышленниками были
основаны <…> Васино и Варгаево, преобразовавшиеся впоследствии
в норвежские порты Вадзэ и Вардэ
(Вадсе и Варде. — Н.В.9.

* * *

Вплоть до начала XX века
существовал только один способ достигнуть Мурманского берега — пешим порядком.
В 1870‑х годах о походах поморов на здешние промыслы писал Вас. И. Немирович-Данченко10:

«В марте месяце в Кемском
и Онежском Поморье еще царит зима в полном смысле этого слова. Если
порою и удаются весенние дни, то непосредственно за оттепелями следуют
полярные морозы, северный ветер захватывает дыхание и только что обмокший
снег покрывается ледяным настом. В эту пору из Ворзогорской, Калгачинской
и Вачевской волостей Онежскoго и со всех волос­тей Кемскoго уездов
толпы покрученников

(артельщиков. — Н.В.) отправляются на
Мурман, по большей части пешком, так как редкие из них могут нанять лошадь для
подвоза, или оленя с кережкой
11; да в последнем случае промысел не
окупил бы затраты на него. Таким образом, они должны пройти из своего села до
урочища Роснаволок
12 внутри Лапландии; отсюда же до Колы и из Колы до
становищ их уже везут на оленях, так как в Роснаволоке они поступают на
содержание хозяина.

На промысел снаряжаются небогато,
у другого и теплого платья нет, а дорога длинная. Больше месяца
его томит усталь, обдувает леденящий северо‑восточный ветер, насмерть бьют
30 и 25‑градусные морозы. За собою он должен тащить кережку почти
с семью пудами клади. Если нет на пути села или расстояние от одного
пункта до другого чрезмерно, что на малолюдном Севере случается чаще всего,
покрученникам приходится заночевывать в промысловой хижинке, скучиваясь на
пространстве двух квадратных сажень по десяти, двадцати человек и более.
Еще хуже, ежели по дороге нет и этого странноприимнoго дома. Тогда странники
разгребают снег и ложатся один к другому поближе, или зарываются
в снеговые сугробы и спят в них до утра. Вместе с взрослыми
идут на промысел и зуйки — дети от 10-15 лет. Понятно, как такие
трудные пути должны отзываться на их еще не окрепших организмах.

В Роснаволоке скопляются массы
покрученников за недостатком оленей. Они располагаются на голом снегу под
защитою какого‑нибудь жалкого навеса из ветвей, и нередко ожидают
в таком положении по неделе возможности отправиться в путь. Часто
в дороге выходят у них припасы, денег не оказывается и ватага
терпит такие лишения, которые разве‑разве могут быть сравниваемы
с страданиями сибирских варнаков, бежавших из рудников в леса
и трущобы Забайкалья. Такой путь делается рабочим на пространстве от
500 до 1000 верст, где он должен истратить по крайней мере
10 рублей собственных денег на продовольствие и уплату за ночлеги до
Роснаволока»
13.

Финские и норвежские поселения на Мурманском берегу. Картина С.П. Локко. 1990‑е годыНе менее красочную картину
рисует еще один путешественник — П.И. Мамаев: «Наступает конец февраля. Снег еще окутывает толстым,
глубоким слоем все побережье и тянется однообразной белой пеленой на сотни
верст; у берегов еще держится ледяной припай, а вдали,
в открытом море, еще носятся причудливые, высокие глыбы льда — торосы
и стамухи, — но зима уже заметно умерила свои холода: нет тех нестерпимых
морозов, какие бывают в январе; не играют уже и величественные
сполохи — северные сияния; густые туманы чаще заволакивают вершины скал.
В это время во всех поморских деревеньках и селах Архангельского,
Онежского и Кемского уездов, — во всех небогатых почерневших избах
оживленно копошится промышленное население, готовясь в далекий трудный
путь на Мурман за треской. Запасаются платьем, котелками, солью и сушеной
рыбой, и все это укладывают в кережки. <…>

Почти во всяком селении рядом
с бедняками живет и несколько богачей, имеющих все необходимое для
рыбного промысла: и суда, и рыболовные снасти. У таких богачей
издавна ведется обычай — обряжать покрут, т.
е. нанимать артель
рабочих для ловли трески и другой рыбы; и идут к ним обедневшие
работники, наделенные крепким здоровьем и силою, терпением
и выносливостью. При наряде покрута соблюдаются установленные правила.

На каждую шняку — рыболовное
судно — крутятся четверо: кормщик, тяглец, весельшик и наживочник;
у каждого из них определенные обязанности при ловле: наживочник насаживает
на крючки снасти рыбку, червей или другую какую приманку для трески; роль
весельщика — грести веслами, а тяглеца — вытаскивать из воды
снасть. Эти трое работников называются рядовыми и отдаются в полное
распоряжение большака — кормщика, руководителя артели. В кормщики
выбираются люди бывалые и опытные, которые знают лучшие рыбные места,
знают, куда закинуть снасть, и умеют солить и разделывать пойманную
рыбу. Добыча промысла делится на три час­ти: две из них поступают в пользу
хозяина за его снасти и суда, а остальная четырем рабочим. Кормщик
сверх того получает награду от хозяина от 5 до 7 рублей,
в зависимости от богатства улова, и еще половину того, что пришлось
всем работникам.

Кроме главных работников — кормщика,
тяглеца, весельщика и наживочника, на промысел отправляются
и мальчики 10-15 лет, называемые зуями
(или зуйками. — Н.В.). Зуи исполняют различные мелкие работы: варят пищу,
распутывают снасти, моют кадки. Они не получают ничего, кроме мелких подарков,
но зато с малолетства приучаются к тяжелым занятиям на трес­ковом
промысле. Зуи, подрастая, проходят все должности, начиная от наживочника
и кончая кормщиком, а если мальчик понятлив и смышлен, то со
временем, сколотив копейку, и сам сделается хозяином.

Когда хозяин наберет достаточное число
рабочих, он устраивает им прощальный обед — сытный и жирный,
состоящий из трески, облитой яйцами, жареной семги, наваги, пирогов
и водки. Мальчики‑зуи, быстро перебегая из одной избы в другую,
созывают покручников

(покрученников. — Н.В.) на пир.<…>
Хозяин во время обеда дарит каждому гостю по куску серого сукна на рукавицы,
угощает и задабривает покручников, называя их молодцами да ребятушками: от
них зависит очень многое — они могут попортить рыболовные снасти или
перейти к другому хозяину, который не успел нанять полного числа рабочих.

После обеда долго веселятся подгулявшие
поморы, долго еще на улицах раздаются их песни, только к ночи разбредутся
они по своим избам, чтобы провести последние часы среди своих родных
и близких. Тепло в избе; они скоро, крепко и сладко засыпают,
а зуйки, забравшиеся на печку, уже давно безмятежно храпят. Только матери,
жены и сестры не ложатся; глядят не наглядятся они на своих кормильцев; то
и дело подносят они свои передники к глазам. Матери взбираются на
печь и гладят русые кудри своих малышей. Завтра они уйдут далеко, и, Бог
знает, придется ли увидеть их опять. Может быть, снежная буря занесет их
в пути или сердитое море потопит их, или цинга сведет в могилу… Как
знать!..

Наступает день проводов. Одетые по‑дорожному,
поморы с серьезными лицами прощаются со своими родными и, помолившись на
свою сельскую церковь, приютившуюся на косогоре, трогаются в путь. Целые
ватаги промышленников каждый день выходят то из одного, то из другого селения.
Всех отправляющихся на промыслы насчитывают до пяти тысяч человек. От дома до
места назначения покручники проходят различные расстояния — от 500 до
1000 верст, смотря по тому, как далеко лежит селение от промыслового
пункта»
14.

А вот свидетельство известного
исследователя северных морей В.Ф. Држевецкого:

Финские и норвежские поселения на Мурманском берегу. Картина С.П. Локко. 1990‑е годы«Пройдя большую часть пути на свой счет
или, вернее, на счет будущего улова рыбы, под который они берут вперед деньги
и провизию у скупщика рыбы, являющегося часто и хозяином, на
которого они работают, поморы‑вешняки, т. е. промышленники на Западном Мурмане,
в течение ранней весны с конца марта до второй половины мая селятся
на засыпанных снегом избушках‑станах и среди невозможных гигиенических
условий начинают готовиться к выезду в море. Откопав из‑под снега
вытащенную в конце прошлогоднего сезона лова шняку и приведя
в порядок ярус
15, промышленники начинают следить по различным приметам за
подходом к берегам мелкой рыбы‑мойвы, которая служит наживкой и без
которой помор‑промышленник неохотно выезжает в море, когда он вынужден
бывает заменять мойву на крючках своего яруса молодыми экземплярами сайды или
трески, которые всегда держатся мелких прибрежных вод»
16.

За века сложился определенный
годовой календарь деятельности поморов на северном берегу Лапландского
полуострова. Приведенная ниже по сему поводу цитата, относящаяся к началу
XX века, содержит еще и любопытные подробности этнографического характера:

«Теперь посмотрим, как колонисты
промышляют, начав для порядка с января месяца. После крещенских
праздников, когда уже долгая полярная тьма рассеется и самая жизнь на
Мурмане просыпается, хотя не ежегодно, но случается, что и в январе
треска держится берегов, и если условия погоды позволяют — финн
и русский удят треску для сушки ее. В это же время бывает
и акула; но промысел этот настолько не развит еще, что его даже и не
вспоминают. Чаще же всего январь уходит у них в трудах «около дома»
и в приготовлении сетей для ловли тюленя. Февраль месяц я не припомню
чтобы давал треску вблизи берега и уходит более всего на окончательную
заготовку снастей для тюленя и в конце концов на сборы и отъезд
из Кольской губы на Кильдин или Шельпино, смотря по ходу зверя. <…>

Март обычно составляет разгар звериного
промысла сетями на Мурмане и только в последних числах, заметно
ослабев, отпускает промышленника, чтобы поспешить к 20 числам апреля
подготовить сети на семгу, построить или подновить землянку на тони
и засесть там до конца июня. Надобно сказать, что в это время, если
не считать исключений, поблизости к Кольскому заливу трески не бывает,
и если таковая подходит на западном Мурмане в районе Вардэ —
Вайда губа, а затем Цып-Наволок — Кильдинская банка, то еще является
маловыгодным промыслом для беспалубного судна, кроме того, за отсутствием самой
постановки наживочного дела на Мурмане весенний промысел не может еще вытянуть
колониста из отдаленных колоний и сподручен только для близко живущих на
линии Ворьема — Цып-Наволок. Если же июнь окажется обильным по наживке, то
финн и русский стремятся за треской, так как в половине июня цены на
семгу значительно падают, семга идет менее крупная, а сети уже требуют, за
нагревом верхних слоев воды, более тщательного ухода. Семга, или, вернее,
семужьи тони составляют самое больное место по разделу промысловых угодий среди
мурманцев. Здесь резко выделяются три народности: лопари, финны‑колонисты
и русские‑колонисты. Первые ловят первобытным способом и отличаются
навыком определять движение семги по водяной ряби, чтобы вовремя затянуть
невод. Русаки частью учатся у лопарей ловить неводом, а больше того
ставят гарвы (крюки), которые могут оставаться без просмотра и сутки.
Финны прибегают к кильнотам
(стальная
рыболовная ловушка. — Н.В.) как
к последнему выпуску орудия лова на западе. <…>

Далее, июль и август для лова трески на маленькой лодке
являются лучшим временем, и здесь <…> каждый, даже убогий колонист
в промысле счастлив. <…> Финн промышляет энергичнее русского: он
ловит треску и «на удебную» уду, и ярусом, и ставными сетями.
Последние так редки на Мурмане, что русский колонист один на моих глазах был
поражен таким способом ловли и долго не мог успокоиться, что за 8 лет
жизни на Мурмане не мог до этого «сам» додуматься. Конец июля иногда
и начало августа у финна уходят на уборку сена, а русский
переходит на ближайшие озера за сигом и кумжей. Если случится привал
селедки, то тот и другой не упустят ее. Кстати сказать, с введением
пошлины в Архангельске на норвежскую сельдь промысел таковой на Мурмане
ожидается с большим желанием; но, как на грех, селедка не является там, где
ее ожидают, и, таким образом, появившиеся специально 2-3 парохода для
селедки бросили это дело.

Сентябрь снова возвращает их на треску и,
в зависимости от погоды, остается промысловым до конца. Финн в этом
же месяце еще более стремится за сайдой, улавливая теми же сетями, что ловил
весною семгу.

В октябре обычно начинаются заморозки;
к этому времени к берегам моря слетается иногда сотнями белая
куропатка. Колонис­ты, заготовляя дрова, охотятся и за нею, сдавая по
20-25 коп. пару.

Рыбный и охотничий  промыслы на Мурмане. Из альбома «Рисунки к исследованию рыбных и звериных промыслов на Белом и Ледовитом морях». СПб., 1863Далее ноябрь и декабрь совсем не
отпус­кают их в море. Если же появится лисица или песец, то начинается
охота за ними, а попутно и за нерпой, отдыхающей на ледяных торосах.

Вот вкратце годовой план колониста, живущего на Мурмане,
откуда видно, что одним морским промыслом, т. е. тресковым и звериным на
беспалубных лодках, при современном положении его снастей, постановке
наживочного дела и, наконец, самое важное, при условии почти вечно свежего
ветра, существовать еще невозможно и что в силу таких обстоятельств,
дабы не сидеть без дела в шторм, приходится промысловую жизнь
разнообразить сельским хозяйством (скотоводство), охотою или «сидеть» на
семужьей тоне, бродить за сигом на озера, а подчас и доставлять дрова
на продажу»
17.

«Промысел оканчивается обыкновенно около 15‑го августа; тогда
промышленники спешат — одни в Архангельск на Маргаритинскую ярмарку
для распродажи своего товара, а другие — по домам. Прежде чем
отправляться домой, шняки вынимаются из воды и осмаливаются, а станы
и разное имущество сдаются на хранение местным колонистам и лопарям
за условленную плату, и Мурман пустеет до следующего года»
18.

* * *

Несколько десятилетий после
раздела спорной области Лапландии картина эксплуатации ее природных ресурсов
и специ­фика заселения оставались прежними. На весну и лето сюда
приходили на промыслы поморы, а норвежцы и финны, проникая
с сопредельной территории, продолжали варварски грабить наши рыбные
и звериные угодья, косить сено и тому подобное.

Рыбный и охотничий  промыслы на Мурмане. Из альбома «Рисунки к исследованию рыбных и звериных промыслов на Белом и Ледовитом морях». СПб., 1863Лишь в 1858 году
русские занялись колонизацией Мурмана
более‑менее всерьез. 21 июня
управляющий 1‑м департаментом
Министерства государственных имуществ
сообщал тогдашнему генерал‑губернатору Архангельской губернии Н.И. Арандаренко:
«Российский генеральный консул в Христиании (главный город Королевства Норвегии. — Н.В.), сравнивая положение сопредельных между собой Лапландий,
норвежской и русской, объясняет, что последняя могла бы быть доведена до
той степени благосостояния и благоустройства, в котором находится
первая, если бы только было постоянное население из людей предприимчивых,
способных воспользоваться выгодами местности. В этих видах он признает
нужным поощрить колонизацию и указывает пункт, называемый Мотка близ
Варанегерфиорда
(Мотовский залив
и залив Варангер‑фьорд. — Н.В.19. В Мотке консул предлагал «для начала поселить от 12 до 20 семей, подчинив
их разумному и честному чиновнику»
, причем последний должен был также обеспечивать «надзор за границей и лесами по реке Пасвиг (Пасвик. — Н.В.)».
В ноябре управляющий делами Архангельской палаты государственных имуществ
Мальте писал, что «привлечение жителей
на поселение в Мотовский залив должно быть добровольным,
без всяких принудительных к тому мер». Для «лучшего
и скорейшего»
устройства
будущих колоний планировалось «предоставить
поселенцам льготы и пособия на основании общих правил переселения государственных
крестьян: 1) льготу в податях, денежных и натуральных
повинностях на восемь лет, считая сей срок с начала года, в который
совершается переселение, с тем, чтобы, однако же, чтобы в течение
последних четырех лет переселенцы платили половину оборочной подати на усиление
вообще способов переселения и на возмещение издержек, которые могут быть
делаемы Министерством государственных имуществ для пособия переселенцам сверх
определенного размеры; 2) льготу от рекрутской повинности в продолжении
пяти рекрутских наборов со времени поселения, если только не будет признано
возможным льготу эту продолжить; 3) сложение всех недоимок прежних лет
в государственных податях, лично состоящих на переселенцах; 4)
безвозвратную выдачу некоторой суммы (от 20 до 50 руб.) на каждое
переселившееся семейство; 5) безденежный отпуск леса на постройку домов
и мореходных судов, равно судов, употреб­ляемых при промыслах; 6) выдачу
в ссуду без процента из хозяйственного капитала Министерства
государственных имуществ необходимой на первоначальное обзаведение суммы
с рассрочкой платежа на несколько лет».
Особо подчеркивалось следующее: «Право на перевод
в означенное селение предоставить одним только русским промышленникам, но
отнюдь не норвежцам, поселение которых в таком отдаленном крае, как
Мотовская губа, <…> не может принести никакой пользы для русской
собственно промышленности»
20. Однако с этим не согласился
Н.И. Арандаренко, считавший «более полезным
право поселения на Мурманском берегу предоставить не одним русским, но
и норвежцам, что послужит поощрением к тому и для русских
промышленников, которые, не видя примера, ныне не решаются поселиться на
пус­тынном берегу моря»
21.

На Мурмане. Фотографии Я.И. Лейцингера из книги: Северный край. Иллюстрированный альбом Архангельской губернии. СПб., 1914Решающую роль в данном
вопросе сыграло заключение профессора Николая Яковлевича Данилевского —
крупнейшего на тот момент знатока северных морских промыслов, по заданию
Министерства государственных имуществ анализировавшего перспективы заселения
Мотовской губы. По его мнению, оно должно было стать «началом и ядром освоения всего Лапландского берега». Одновременно профессор отмечал, что вряд ли на
такой шаг отважатся «люди зажиточные,
которые и без того
(без
перечисленных выше льгот. — Н.В.) имеют полную
возможность пользоваться всеми выгодами, предоставляемыми лапландским
прибрежьем»
22. Следует устроить одно или несколько поселений,
явившихся бы «тем же для рыболовства, чем служат образцовые фермы для
земледелия, чтобы прочие ловцы, приходящие с Поморья, могли здесь видеть
на деле новые отрасли рыбной промышленности. <…> Что касается до
норвежских промышленников, то можно <…> поручить нашим консулам вызвать
определенное число их с предоставлением им <…> права на временное
пребывание в России без принятия подданства. Если бы в числе их
оказались люди с небольшими капиталами, то они могли бы вступать
с компании с поморами, которых в таком случае не надо бы стар
аться переселять; достаточно, если бы они в летнее
время посещали свои промыслы».
Льготы
для норвежцев Данилевский полагал
необходимым установить те же, что и для русских23.

В 1859 году
в западной части Мурманского берега правительство решило поселить «несколько норвежских семейств, изъявивших желание
обосноваться здесь, <…> и тогда же возник вопрос
о колонизации этого берега норвежскими переселенцами с целью развития
промыслов, а также земледелия и скотоводства, совершенно не
существующих у лопарей, живущих внутри берега»
24.
31 августа 1860 года вышло
высочайшее дозволение норвежцам переселяться «в бывший Кольский уезд Архангельской
губернии с водворением на землях, приобретаемыми ими в частную
собственность,
или на казенных,
с согласия общества»
. Упомянутые выше льготы заграничным «гостям»
также предусматирвались25.

«Водворение» норвежцев на
Русский Север и в целом процесс колонизации Мурманского берега
в первые десятилетия с начала его освоения под эгидой государства
описал все тот же Вас. И. Немирович-Данченко:

На Мурмане. Фотографии Я.И. Лейцингера из книги: Северный край. Иллюстрированный альбом Архангельской губернии. СПб., 1914«Лет двенадцать тому назад (примерно в начале 1860‑х годов. — Н.В.) российский Мурманский берег на всем своем протяжении
<…> не представлял ни одного пункта, где бы существовали постоянные
поселения. Множество становищ, усеявших бухты, губы и острова, оживлялись
только летом, когда из различных мест Беломорского края и из Колы сюда
стекались промышленники для лова рыбы. Зимою и осенью здесь царило мертвое
безлюдье. От Святого Носа до границ Норвегии только редкие вежи лопарей,
стороживших становища, напоминали в этой пустыне о близости человека,
да на западных оконечностях Рыбачьего полуострова жило несколько семейств
норвежцев и финляндцев, поселившихся здесь произвольно и даже
числившихся на родине в бегах.
Между тем людям, близко знакомым
с делом, не раз бросалась в глаза разница между нашими берегами
и окраинами соседнего королевства, хотя и поставленными в почти
одинаковые климатические условия, но поражающими населенностью, богатством
и гражданственностью от русской границы к западу и безлюдьем,
безурядицей, скудостью к востоку от той же линии. В то время, как на
крайнем севере Норвегии цветут города Вадсе, Варде, Тромсе, Гаммерфест
и др., производящие громадную торговлю во всех частях света, переполненные
капиталистами, имеющие театры, прекрасные школы и вообще все необходимое
цивилизованному человеку, на Крайнем Севере России не было ни одного
постоянного поселка. Между тем хорошо было известно, что лет тридцать восемь
назад и соседняя полоса Норвегии была такою же пустыней. На мес­те
цветущих ныне Варде и Вадсе стояли незначительные промысловые фактории да
два‑три домика рыболовов. Там, где теперь находятся прекрасные норвежские
становища, бродили только фильманы с оленьими стадами да изредка промышлял
квен
26, не знавший, куда ему деваться от
голодовок.

 

1Материалы для разработки вопросов, касающихся
севера России. Вып. 1. Мурман и беломорские порты. СПб., 1881. С. 6.

2Мурманом, или Мурманским берегом, традиционно
называется береговая область Кольского полуострова, омываемая Северным
Ледовитым океаном. Мурманский берег подразделяется на две части: Западный
Мурман (старинное название «Мурманский конец» — от российско‑норвежской
границы до Кольского залива) и Восточный Мурман (старинное название «Русский
конец» или «Русская сторона» — от Кольского залива до мыса Святой Нос,
разделяющего побережья Баренцева и Белого морей). Общая протяженность
Мурмана составляет более 500 км, длина береговой линии, с учетом
большого количества заливов и полуостровов, — около 1500 км.
Благодаря теплым океаническим течениям море у побережья практически не
замерзает, покрываются льдом лишь глубоко вдаю­щиеся в берег заливы.

3Немирович-Данченко Вас.И. Страна холода. Виденное и слышанное. СПб.,
1877. С. 40.

4Вехов Н.В. Трифонов
Печенгский монастырь и его основатель // Московский журнал. 2003. № 
8. С. 40-46.

5Энгельгардт А.П. Морские промыслы на Мурмане // Русская земля (природа страны, население
и его промыслы). Т. I. Область крайнего севера. СПб., 1899. С. 270-271.

6Држевецкий В.Ф. Рыбные промыслы Мурмана и его колонизация //
Известия Архангельского общества изучения Русского Севера. 1910. №  22. С. 1.

7Козмин К. Исторический
обзор Мурманского берега // Там же. 1915. № 1. С. 2.

8Там же. С. 3-4.

9Игнатова Н.И. Наш
Север. СПб., 1896. С. 307.

10В начале 1870‑х гг. писатель, путешественник,
журналист Вас. И. Немирович-Данченко
отбывал административную ссылку в Архангельске, во время которой совершил
путешествие по всему Кольскому полуострову, Белому морю и северу Норвегии
(подробнее см.: Вехов Н.В. Северная эпопея Вас. И. Немировича-Данченко // Московский журнал. 2002. №  10).

11Распространенные у лопарей и саамов
однополозные сани для езды на оленях.

12Небольшое селение на одноименном мысу на берегу
озера Имандра; здесь пос­ле начала колонизации Мурмана была устроена
перевалочная станция для остановки и отдыха пеших промышленников.

13Немирович-Данченко Вас.И. Указ соч. С. 44-45.

14Мамаев П.И. Отправление
поморов на промыслы // Русская земля… С. 266-270.

15Ярус — старинная снасть для ловли рыбы,
в основном трески. Представляет собой длинную, «в несколько верст веревку
толщиной в мизинец, к которой прикреплены тонкие бечевки длиною
1,5-2 аршина, на расстоянии одной сажени друг от друга; к свободному
концу этих бечевок прикреплены крючки, наживляемые мелкою рыбой‑мойвой или
песчанкою, а когда не бывает ни той, ни другой — морскими червями
и внутренностями ракушек. Длина большого яруса достигает 4000 сажен;
к нему прикреплено обыкновенно до 5000 крючков. Ярус опускается на
морское дно и лежит в воде около шести часов, после чего его
постепенно вытаскивают и снимают с крючков попавшуюся рыбу» (Немирович-Данченко Вас. И. Указ. соч. С. 279-280).

16Држевецкий В.Ф. Указ. соч. С. 1.

17Андрианов А.С. Жизнь на Мурмане // Известия Архангельского общества изучения
Русского Севера. 1909. №  9. С. 77-82.

18Энгельгардт А.П. Указ. соч.
С. 280-281.

19Морской сборник. 1870. №  10. С. 7.

20Козмин К. К вопросу
о русско‑норвежской границе // Известия Архангельского общества изучения
Русского Севера. 1913. №  17. С. 769.

21Государственный архив Архангельской области (ГААО).
Ф. 1. Оп. 3. Д. 1010. Л. 107 об.

22Нильсен Й.П. Хорошие
соседи. Норвежцы и русские на Севере. 1826-1917. Осло. 1992. С. 9.

23Никольский В.Н. На русско‑­норвеж­ской границе // Известия Архангельского общества изучения
Русского Севера. 1914. №  6. С. 161-162.

24Козмин К. К вопросу…
С. 771.

25Нильсен Й.П. Указ.
соч. С. 8.

26Фильманами в старину называли «кочевых лопарей‑оленеводов
протестантского вероисповедания»; вероятно, это название значило «человек из
Финляндии». Квены (швед. Kväner, норв. Kvener) — народ, проживающий
в северных норвежских провинциях.

 

 

Приобрести полную версию 11 номера 2015 года в формате pdf
(стоимость 50 рублей, размер файла 4602 кб)

Приобрести полную версию статьи в формате pdf
(стоимость 15 рублей, размер файла 900 кб)