Поиск

Панское

Детство
автора этих строк прошло в Малоярославце —
«живописном городке, расположенном
среди здоровой местности на горе, <…>
славном своим монастырем, своими вишнями,
<…> своими историческими воспоминаниями»1.
В памятные мне 1940‑е годы Малоярославец
оставался таким же, каким видела его
здешняя уроженка — процитированная
выше писательница Н. В. Яковлева­Ланская
— в конце XIX века.

С
высот города, из нашего дома широко
просматривалась пойма петляющей реки
Лужи, «шишкинские» дали. Поверх одной
из лесных «кулис» на расстоянии около
километра белел силуэт церкви Покрова
Пресвятой Богородицы, что в селе
Карижа, за другой были скрыты деревня
и усадьба Панское. Левее — бывшее
имение Ланских Игнатьевское. Напротив
за пойменным лугом высилась лесистая
Бунина гора… Жаль, что сегодня ценнейшее
достояние Малоярославца — восхитительный
ландшафтный вид, открывавшийся из центра
города, — заслонен новыми зданиями.

Вниз
спускалась проселочная дорога. Сначала
она вилась вдоль заросшей ольховником
и редкими соснами возвышенности —
местом выпаса коз и овец, далее берегом
реки и лесом. Памятны прогулки по ней
в Карижу с отцом и его товарищами —
приезжавшими из Москвы и Калуги
краеведами, журналистами, фоторепортерами
в Панское к бывшей барской усадьбе,
к древнему городищу. Прогулки,
разговоры взрослых о Панском порождали
ощущение какой‑то таинственности
всего этого места.

По
той же дороге горожане ходили в карижскую
церковь — единственную действовавшую
в округе. Не раз туда брала меня
с собой бабушка. Знойными летними
днями бегали мы, мальчишки, на рыбалку
или на белопесчаные пляжи в верховье
Лужи. Столь «мелкое» название реке вовсе
не соответствовало — ведь когда‑то
по Луже сплавляли лес. В отдельных
местах, как у разрушенной в 1812 году
мельницы, не всякий из нас мог одолеть
реку вплавь. Там, где ее петля приближалась
к городу, был брод, по которому утром
и вечером проходило стадо коров,
проезжали редкие автомашины.

Много
лет минуло с тех пор. Сегодня проселки
и тропы к местам исчезнувших
пляжей, в Карижу, Панское забыты,
заросли. Село и деревню преобразили
«ввалившиеся» в них чужеродные по
облику коттеджи…

О
Кариже, о карижской церкви,
о потомственных священнослужителях
Калужской губернии Февралевых­Никольских —
предках моего друга Евгения Григорьевича
Никольского — я рассказал в статье
«Спас­Загорье» («Московский журнал».
2008. № 2). Посетили
мы село где‑то в 1970‑х годах. Оно
очаровало нас полевыми цветами на улице,
по которой никто ни на чем не ездил,
прохладой родников по берегу одноименной
речушки, скатывающейся в Лужу. Матушка
местного священника назвала адрес неких
Челищевых, которые могли бы прояснить
судьбу священника Покровской церкви
Никиты Ивановича Февралева —
прапрадеда Евгения Григорьевича. До
сих пор не могу себе простить, что по
занятости с Челищевыми мы так и не
встретились. А много позже, углубившись
в прошлое Панского, я узнал, что одна
из дочерей последнего владельца усадьбы —
Виктория Александровна Кудрявцева —
вышла замуж за врача Челищева из
Малоярославца. Алексей Николаевич
Челищев, предок которого получил за
службу Отечеству вотчину под Малоярославцем
от царя Василия Шуйского2,
с 1904 года был врачом городской
больницы и в течение 30 лет
постоянно вкладывал собственные средства
в ее расширение и оборудование,
в 1900 году участвовал в строительстве
больничных зданий в модном тогда
русском стиле архитектора И. П. Ропета
(И. Н. Петрова).
В этой красивой и чистой больнице
в 1947 году довелось лечиться и мне.
В 1970‑х годах деревянные корпуса
больницы разобрали, а новую построили
в другом месте. Архивные документы
учреждения погибли, о чем я с горечью
услышал при работе над статьей об усадьбе
врача Федорова под Малоярославцем
(«Московский журнал». 2009. № 
11). Корю себя за «невстречу»
с Челищевыми­Кудрявцевыми, уже
ушедшими из жизни: что‑то ведь мог
бы тогда услышать о Панском…

Давно
кончилось детство, давно уехал я из
Малоярославца. Панское продолжало
оставаться в памяти чем‑то
мифически­таинственным. И вот, наконец,
пришло время погрузиться в прошлое.

Таинственность
Панского — и в названии усадьбы,
нередко и сегодня объясняемом польским
происхождением ее хозяйки — «панночки»
(хотя, согласно документам Малоярославецкого
уезда, усадьба называлась так задолго
до появления здесь «панночки»).
И в мистической коннотации
«панночка» — «Вий». И в знакомстве
самого автора «Вия» с «панночкой»,
которую он проездом через Малоярославец
навещал. На здании бывшей городской
почтовой станции есть мемориальная
доска, напоминающая, что Н. В. Гоголь
здесь останавливался. Здесь же нашла
последний приют перед трагической
кончиной погубленная обитателями
Панского юная девушка… Обо всем
перечисленном речь впереди, а пока
поделюсь своим собственным таинственным
и страшным детским впечатлением:
зарево огромного пожара над Панским,
скрытым за лесом. Наша соседка баба Соня
говорила: «Не случайно
сгорело Панское, грехов много» —
и еще что‑то смутно‑путаное,
обрывочное о семейных делах бывших
владельцев…

Самый
древний памятник истории в этих
местах — городище в парке усадьбы
Панское, как утес, нависающее над рекой.
Когда­то городище надежно защищали
с одной стороны крутой, высокий, почти
отвесный обрыв, а с трех других —
наполненные водой рвы, на сегодня
превратившиеся в заплывшие овраги.
По границе видны остатки земляного
вала. В 1950­х годах здесь, по словам
историка‑краеведа С. В. Безсонова,
исследователи обнаружили узды, копья,
бердыши, панцири3. Боевое укрепление,
не иначе. Рассказывая о Спас­Загорье
в упомянутой выше статье, я предположил,
опираясь на труды Н. М. Карамзина
и С. М. Соловьева,
что остроги Спас­Загорья и Малоярославца
являлись пограничными пунктами владений
черниговского князя Ярослава, назвавшего
одну из крепостей своим именем —
Ярославль (при Иване Грозном во избежание
путаницы с Ярославлем на Волге
переименованную в Малый Ярославль).
Не попадает ли
в эту линию обороны Черниговского
княжества конца XIV — начала XV века
городище в Панском? Недавно прочитал,
что в 1930‑х годах им занимался
профессор Московского университета
Д. И. Малинин.
Согласно гипотезе ученого, здесь был
город Лужа, упоминаемый в 1452 году
и разоренный татарами в 1481‑м.

Если
же связывать название усадьбы с поляками —
то на основании того факта, что в Панское
наведывались польские отряды Лжедмитрия
II; ставка Самозванца находилась
в 50 верстах, в Калуге.

Покровская
церковь в Кариже поставлена
в 1701-1703 годах, заменив деревянную,
упоминаемую в уездных описях еще за
1587 год. В XVIII-XIX веках церковь была
богатой. Из документов
1782 года узнаем, что перед ней дважды
в год — на Ильин день и на
Покров — устраивались ярмарки.
В приходе значилось двадцать деревень.
В 1798 году владелец Панского
Александр Иванович Ларионов пристроил
к церкви колокольню.

От
А. И. Ларионова усадьбу в 1805 году
унаследовал его племянник генерал­майор
Дмитрий Иванович Кудрявцев. Он сражался
в Русско‑турецкую войну
1787-1791 годов, отмечен А. В. Суворовым
в рапорте Екатерине II в числе семи
лучших командиров, участвовал в заграничных
походах русской армии 1805-1806 годов,
кавалер многих орденов и золотой
шпаги за храбрость4. Жена
Д. И. Кудрявцева
Софья Александровна была незаконнорожденной
дочерью польского короля Станислава
Понятовского — любовника Екатерины II,
ею посаженного на трон с наказом «во
все времена своего государствования
интересы нашей империи почитать, их
остерегать и им всеми силами
и возможностями поспешествовать»,
а кроме того, «в брак не вступать»5.
Тем не менее, интимных связей красавец
Понятовский имел предостаточно. Детей
от этих связей он воспитывал скрытно.
Софья Александровна тоже выросла
в приемной семье, однако ее воспоминания,
опубликованные в журнале «Русская
старина»6, ни у кого не оставили
сомнений в происхождении автора.
Софья Александровна называет отцом
и матерью своих воспитателей. «Отец —
весьма умный, но угрюмый, молчаливый
человек, мать — тихая, добрая
и чувствительная женщина, два их сына
на 10 и 12 лет старше меня. <…>
Я была содержана отлично, и воспитание
мое было тщательно наблюдаемо, я росла
в уединении — и не имела ни
с кем никаких сношений, даже не играла
детские игры с подобным моего возраста
ребенком. <…> [Нас] редко кто посещал,
а если случалось — меня удаляли»7.
«Летом каждую субботу меня отец мой
возил в наемной карете в загородный
дворец <…> короля Станислава, иногда
одного, часто с прекрасною молодою
женщиною <…> каждый раз они осыпали
меня ласками и различными детскими
подарками. <…> Зимою же они приезжали
к нам в дом без всякой свиты <…>
и каждый раз имели тайные разговоры
с отцом моим, после чего меня всегда
призывали и спрашивали о моих
успехах»8. Спустя десятилетие
после замужества Софья посетила места
своего детства, побывала во дворце, куда
привозили ее ребенком и где в одном
из залов она увидела свой портрет
в пятилетнем возрасте. «Насчет моего
происхождения все, что могла узнать от
брата, <…> есть то, что меня маленьким
ребенком отдали к ним на воспитание,
что я ему не сестра, что он меня полагает
дочерью <…> Станислава»9.
Воспоминания Софьи Александровны
адресованы ее дочери Ольге («Так как я
это пишу только для тебя, то мне не нужно
распространяться о том, что тебе
известно»10). Место их создания
указано автором — село Кибинцы
Киевской губернии11. А в Кибинцах
в имении Трощинских жила дочь Софьи
Ольга, по мужу Трощинская. Андрей
Андреевич Трощинский — племянник
и наследник Дмитрия Прокофьевича
Трощинского, одного из влиятельнейших
лиц в Российской империи, бывшего
секретаря Екатерины II, доверенного лица
Александра I. Племянницей Дмитрия
Прокофьевича являлась мать Николая
Васильевича Гоголя Мария Ивановна
Гоголь­Яновская, у него же служил
и отец писателя Василий Афанасьевич.
Семья Гоголей подолгу гостила в Кибинцах,
где им были отведены отдельные покои12.
И Дмитрий Прокофьевич, и Андрей
Андреевич «всегда принимали необычайно
важное участие как в судьбе самого
Гоголя, так и всей его семьи»13.
Н. В. Гоголь,
следуя в Калугу, Оптину пустынь,
Малороссию по Московско­Брестскому
тракту через Малоярославец, не мог не
засвидетельствовать своего почтения
родителям Ольги Дмитриевны
Трощинской­Кудрявцевой, жившим
в Панском14. К сожалению, на
историческом здании почтовой станции
в Малоярославце мемориальная доска
(см. выше) напоминает только об одном
путешествии Гоголя, подробно описанном
его попутчиком Арнольди, а ведь он
только в Калугу к А. О. Смирновой­Россет
ездил и в 1849 году, и в 1850‑м15.

Разобравшись
с поводом посещения Гоголем Панского,
вернемся к рассказу Софьи Александровны:
«Все, что только может выдумать хитрость
и коварство, — говорит она, —
было употребляемо к моей погибели».
В 1794 году поляки восстали. Отец
Софьи укрыл двух русских солдат, бывших
у них на постое, «за что на другой
день буйный народ нас разграбил, и чуть
было не убили отца моего». Ночью друзья
Станислава вывезли Софью с приемными
родителями в район Кракова, тут
«казаки генерала Денисова налетели,
начали рубиться. Нас отправили в Варшаву.
Напротив нашего дома был другой большой
в несколько этажей, занимаемый
русскими офицерами. <…> К нам в дом
поставили квартировать раненого
артиллерийского подполковника, тут уж
под предлогом его посещения к нам на
двор явилось множество лиц, которые
и к нам начали приходить с визитами,
в том числе и отец твой. <…> Меня
уже хотели отправить в монастырь
пансионеркою, как отец твой, это узнавши,
изъявил свое желание получить мою руку».
Софья не хотела и боялась замужества,
но приемный родитель сказал: «Я разорен,
ты все потеряла, ты без родни, бедна,
хороша и неопытна. Он человек
благородный, имеет состояние, так
привыкай к нему и упокой нашу
старость»16.

Молодой
семье было суждено преодолеть немало
препятствий, прежде чем окончательно
«переселиться в милое Панское».
Дмитрий Иванович продолжал служить,
и Кудрявцевы переезжали из города
в город, порой надолго разлучаясь.
Среди эпизодических посещений ими
Панского отметим пребывание там Софьи
в 1805 году: «Заехала для отдыха
в калужскую свою деревню и шесть
недель пробыла, удерживаемая болезнью
детей». Из Панского в связи с возникшими
у Д. И. Кудрявцева неприятностями по
службе она писала письма царю, Аракчееву,
который «к нам всегда был хорошо
расположен», с просьбами разобраться
и защитить супруга, что в итоге
и произошло17. В Петербурге
Софья Александровна познакомилась «с
Нарышкиной, и я у нее была несколько
раз; государь меня увидел». Некая
«доброжелательная» женщина, жившая
у Нарышкиной, надумав устроить роман
Софьи с царем, предложила ей «то,
о чем и подумать страшилась, но
могу сказать не краснея, что никогда
тщеславие, богатство и блестящее
посрамление не колебало души моей и не
очернило имени моего»18.

 

 

 

 

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию