Поиск

«Я навсегда остался благодарен этому талантливому врачу…»

«Я навсегда остался благодарен  этому талантливому врачу…»

«Я навсегда остался благодарен этому талантливому врачу…»


И. Е. Репин. Лев Львович Толстой.  1891 год. Государственный музей Л. Н. ТолстогоВ указанной статье речь идет о ныне незаслуженно забытом докторе Михаиле Пет­ровиче Ограновиче (1848–1904) и созданной им в деревне Аляухово Звенигородского уезда Московской губернии (1890) Санитарной колонии — неврологическом санатории, в котором среди прочих известных пациентов в 1895 году лечился Л. Л. Толстой. Недавняя публикация книги последнего «Опыт моей жизни» в интернет‑версии международного литературно‑художественного журнала «Окно»1 позволяет продолжить разговор о М. П. Ограновиче. Но сначала — краткая предыстория.

* * *

Лев Львович Толстой (1869–1945) — писатель, публицист, скульптор, сын Льва Николаевича Толстого. С 1891 года в разных изданиях публиковал рассказы и статьи. Особое внимание привлекли его книги «В голодные годы», в которой нашли отражение события 1891–1892 годов в Самарской губернии, где он участвовал в оказании помощи голодающим крестьянам, и «Прелюдия Шопена», содержащая полемику с «Крейцеровой сонатой» (Лев Львович являлся открытым противником «толстовства»). В 1908–1909 годах Л. Л. Толстой учился скульптуре у О. Родена в Париже; позже создал ряд скульптурных портретов членов своей семьи. Эмигрировав после революции (1918), жил во Франции и Италии; в 1940 году окончательно поселился в Швеции. В эмиграции по‑прежнему занимался литературой, живописью, скульп­турой. В 1923 году в Праге вышла книга Л. Л. Толстого «В Ясной Поляне. Правда об отце и его жизни». Работа над «Опытом…» продолжалась вплоть до кончины автора.
С 1893 года на протяжении долгого времени Лев Львович страдал тяжелой формой нев­растении. В «Опыте…» он писал: «Здоровье мое надламывалось все больше, и я терял всякую охоту жить». А в «Ясной Поляне…» читаем: «Профессор по нервным болезням Кожевников2 в Москве тогда сказал моим родителям, что мне осталось самое большое два года жизни. Меня спасла случайность. Доктор Огранович <…> взял меня к себе под Москву в свой санаторий»3.

* * *

Дважды в том году, в июле и октябре, Лев Львович был принят профессором Московского университета Г. А. Захарьиным4, лечившим семью Толстых в Москве. Старшая сестра Татьяна Львовна сопровождала брата в обоих визитах и передавала отцу в Ясную Поляну слова врача, что «умереть от этой болезни нельзя», что «никакой органичес­кой болезни нет» и что, «по всей вероятности, все закончится полным выздоровлением». Однако на вопрос Татьяны Львовны: «Если эта болезнь не пройдет, то чего можно ожидать?» Захарьин ответил: «Все большего ослабления и к этой слабости присоединения еще новой болезни»5. Врач советовал уехать в Ниццу или Канны.
О том, насколько все же тяжелым было тогда состояние Льва Львовича, свидетельствуют слова Л. Н. Толстого в письме В. Г. Черткову от 21 октября 1894 года: «умирает Лева»6. Вскоре Л. Л.Толстой уехал во Францию. Ему показалось, что в Каннах он поправился, но по дороге домой в Париже он почувствовал себя гораздо хуже и 25 февраля того же года писал Татьяне Львовне: «Возьми меня, свези домой и свяжи и лечите. Мне нужны люди свои, обычная тихая и скучная жизнь и нянька, или я лягу в московские клиники. <…> Доехать домой — доедем. Но я хочу домой, непременно сейчас — одно спасенье! Климат ни при чем — тоже я повторял это сто раз. А сейчас мне так скверно, что хоть кидайся в Сену, и боль эта — не острая, а постоянная, исключающая все нервы, всю душу, — просто беда. <…> Нужна больница, диета, надзор»7.
Доктор Н. А. Белоголовый8 рассказывал о своей встрече со Львом Львовичем в Мос­кве: «Это был молодой 25‑летний человек, страшно исхудалый, бледно‑желтый и совершенно развинченный: он даже не мог сидеть на стуле и прежде всего попросил позволения развалиться на диване. В описании своей болезни он слишком много места отводил жалобам на лечивших его прежде врачей, так что приходилось останавливать поток этих жалоб и приводить больного к фактической передаче дела. И объективное исследование его было очень затруднительно и обнаружило такую повышенную чувствительность, что больной ежился и стонал от всякого удара молотка, от прикосновения стетоскопа; все эти затруднения еще более увеличились, когда надо было перейти на исследования брюшной полости, места главных его страданий». Далее доктор пишет, что все лечение больного свелось исключительно к употреблению диетичес­ких наружных средств (о внутренних укреп­ляющих средствах тот и слышать не хотел), а также к словесным убеждениям и утешениям. Добиться какого‑либо заметного прогресса не удавалось. В состоявшемся 13 нояб­ря 1894 года разговоре с Толстыми (Софьей Андреевной, Татьяной Львовной и, наконец, с самим Львом Николаевичем) Белоголовый высказал соображения о возможном применении так называемой «Contraint System», заключавшейся в следующем: «Больной помещается в хорошую лечебницу и, так сказать, дрессируется в строжайшей дисциплине, где место этого характерного безволия заменяет строгая воля врача, где каждый день в назначенный час является к нему то баде‑мейстер, то гимнаст и проделывает то, что предписано врачом, где еда строго регулирована и где больной знает, что за всякое нарушение предписаний врача он будет немедленно удален из лечебницы». При этом доктор не решался настаивать на своей рекомендации, поскольку «польза от Contraint System также вероятная, а не абсолютная, не дважды два — четыре, и надо лучше знать индивидуальность вашего сына, чем знаю ее я, чтобы рискнуть ее применять»9.
Между тем состояние больного не менялось. 18 декабря 1894 года С. А. Толс­тая писала своей сестре Т. А. Кузминской: «На днях я приглашала двух докторов по нервным болезням: профессора Кожевникова и Рота10. Нашли Леву очень плохим, мало дали надежды на полное выздоровление; нашли болезнь кишок и крайнее нервное расстройство; советовали лечение электричеством. Но Лева уперся, ничего не хочет делать, на днях упрекал меня за то, что вмес­то того, чтобы за ним ходить, я мучаю его докторами; рыдал, сердился, жаловался, говорил о самоубийстве»11. Так продолжалось до февраля 1895 года.

* * *

Л. Л. Толстой  и Дора  Вестерлунд  в Ясной Поляне.  Фотография  С. А. Толстой.  1896 годПоявление М. П. Ограновича в ряду знаменитостей, лечивших и консультировавших Л. Л. Толстого, на первый взгляд могло показаться неожиданным — хотя бы по причине отсутствия тогда у Михаила Петровича частной практики. Здесь особую роль сыграло то обстоятельство, что Огранович имел возможность предложить больному свое собственное лечебное учреждение, условия пребывания пациентов в котором как нельзя более подходили к данному случаю. В Санитарную колонию доктора М. П. Ограновича в Аляухове Лев Львович отправился 14 февраля 1895 года. На следующий день Л. Н. Толстой отметил в дневнике: «Вчера Огранович помог мне отнестись справедливо к Леве. Он объяснил мне, что это скрытая форма малярии — гнетучка. И мне стало понятно его состояние и стало жаль его, но все не могу вызвать в себе живого чувства любви к нему»12.
Запись в дневнике С. А. Толстой от 21 февраля: «Лева уехал в санаторную колонию Ограновича и не пишет ни слова. Он болезненно недоброжелателен к семье и не хочет иметь с нами никаких отношений. Может, это и лучше для его нервного состояния. Вчера был доктор оттуда и говорил утешительно»13.
Сам же Лев Львович вспоминал: «Огранович заставил меня по три, четыре раза в день есть гречневые каши на воде, так называемые «размазни», для оживления кишечника и лежать целыми днями в саду прямо на снегу14. Он находил, что моя болезнь не что иное, как застарелая форма малярии от засевших во мне микробов тех самых лихорадок, которыми я болел в детстве, и что летом мне нужно было бы уехать в Финляндию, в Гангё, где чистая гранитная почва».
К весне здоровье Льва Львовича улучшилось. В марте 1895 года Л. Н. и С. А. Толстые приезжали в Аляухово навестить его и провели у Ограновича несколько дней. В октяб­ре Лев Николаевич писал сыну в Москву из Ясной Поляны: «Вчера получил твое письмо, милый Лева. <…> Радуюсь, что тебе лучше. Теперь, надеюсь, ты уже встал и больше не будет нужды ложиться. Огранович, мне думается, верно определил твою болезнь, и советы все его тебе были на пользу»15. Лев Львович в «Опыте моей жизни» признавался: «Из всех докторов, лечивших меня в те годы, наконец нашелся один, советы которого вывели меня на путь здоровья. Это был Огранович. <…> Позднейший ход моего выздоровления так или иначе оправдал диагноз Ограновича, и я остался навсегда благодарен этому талантливому врачу».
После окончания курса лечения в Аляухове Л. Л. Толстой, следуя совету Михаила Петровича, переехал в Финляндию. «И когда в первый раз попал в Финляндию, я сразу же почувствовал, что попал именно в тот климат и обстановку, которые мне были нужны. Ежедневно я выходил на парусах в море на два, три часа, продолжал есть свою гречневую кашу два раза в день, ходил на далекие прогулки, рано ложился, и силы мои стали постепенно возвращаться». А затем он уже сам решил отправиться в Швецию, наслышавшись о докторе Эрнсте Вес­терлунде (1839–1924), успешно лечившем неврозы.
Обеспокоенная отсутствием известий от сына, находящегося под опекой Вестерлунда, Софья Андреевна в ноябрьском письме 1895 года упоминает «проверенного» Ограновича не без оттенка сомнения относительно нового курса лечения: «Перестал ли ты лежать, как выносишь климат и теплы ли помещения? Впрочем, у Ограновича ты много был на воздухе и это тебе не вредно, а напротив. <…> Ты не пишешь, чем он (Вестерлунд. — С. И.) именно лечит своих больных. Вот Огранович: хина, воздух и каша. Ваня Раевский16 пробыл у него месяц и остался очень доволен. Теперь он совсем здоров, готовится держать государственный экзамен»17.
Беспокойство матери оказалось напрасным: в Швеции Лев Львович поправился окончательно и женился на дочери врача — Доре Вестерлунд. «Моя женитьба была для отца искренней радостью, которую он не мог скрыть в письме ко мне в Швецию, при нашем свидании (1 сентября 1896 года. — С. И.), когда я приехал с молодой женой, совершенно здоровый, в Ясную Поляну»18.

 

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию