Поиск

«Я навсегда остался благодарен этому талантливому врачу…»

«Я навсегда остался благодарен  этому талантливому врачу…»

Иллюстрация: М. П. Огранович. [Окрестности Аляухова]. Холст, масло. 1890-е годы


М. П. Огранович с дочерьми Марией (слева) и Татьяной. Аляухово, 1898 год

Новые штрихи к портрету доктора М. П. Ограновича (см. статью о нем в № 5 «Московского журнала» за 2013 год).

В указанной статье речь идет о ныне незаслуженно забытом докторе Михаиле Пет­ровиче Ограновиче (1848–1904) и созданной им в деревне Аляухово Звенигородского уезда Московской губернии (1890) Санитарной колонии — неврологическом санатории, в котором среди прочих известных пациентов в 1895 году лечился Л. Л. Толстой. Недавняя публикация книги последнего «Опыт моей жизни» в интернет‑версии международного литературно‑художественного журнала «Окно»1 позволяет продолжить разговор о М. П. Ограновиче. Но сначала — краткая предыстория.

* * *

Лев Львович Толстой (1869–1945) — писатель, публицист, скульптор, сын Льва Николаевича Толстого. С 1891 года в разных изданиях публиковал рассказы и статьи. Особое внимание привлекли его книги «В голодные годы», в которой нашли отражение события 1891–1892 годов в Самарской губернии, где он участвовал в оказании помощи голодающим крестьянам, и «Прелюдия Шопена», содержащая полемику с «Крейцеровой сонатой» (Лев Львович являлся открытым противником «толстовства»). В 1908–1909 годах Л. Л. Толстой учился скульптуре у О. Родена в Париже; позже создал ряд скульптурных портретов членов своей семьи. Эмигрировав после революции (1918), жил во Франции и Италии; в 1940 году окончательно поселился в Швеции. В эмиграции по‑прежнему занимался литературой, живописью, скульп­турой. В 1923 году в Праге вышла книга Л. Л. Толстого «В Ясной Поляне. Правда об отце и его жизни». Работа над «Опытом…» продолжалась вплоть до кончины автора.
С 1893 года на протяжении долгого времени Лев Львович страдал тяжелой формой нев­растении. В «Опыте…» он писал: «Здоровье мое надламывалось все больше, и я терял всякую охоту жить». А в «Ясной Поляне…» читаем: «Профессор по нервным болезням Кожевников2 в Москве тогда сказал моим родителям, что мне осталось самое большое два года жизни. Меня спасла случайность. Доктор Огранович <…> взял меня к себе под Москву в свой санаторий»3.

* * *

Дважды в том году, в июле и октябре, Лев Львович был принят профессором Московского университета Г. А. Захарьиным4, лечившим семью Толстых в Москве. Старшая сестра Татьяна Львовна сопровождала брата в обоих визитах и передавала отцу в Ясную Поляну слова врача, что «умереть от этой болезни нельзя», что «никакой органичес­кой болезни нет» и что, «по всей вероятности, все закончится полным выздоровлением». Однако на вопрос Татьяны Львовны: «Если эта болезнь не пройдет, то чего можно ожидать?» Захарьин ответил: «Все большего ослабления и к этой слабости присоединения еще новой болезни»5. Врач советовал уехать в Ниццу или Канны.
О том, насколько все же тяжелым было тогда состояние Льва Львовича, свидетельствуют слова Л. Н. Толстого в письме В. Г. Черткову от 21 октября 1894 года: «умирает Лева»6. Вскоре Л. Л.Толстой уехал во Францию. Ему показалось, что в Каннах он поправился, но по дороге домой в Париже он почувствовал себя гораздо хуже и 25 февраля того же года писал Татьяне Львовне: «Возьми меня, свези домой и свяжи и лечите. Мне нужны люди свои, обычная тихая и скучная жизнь и нянька, или я лягу в московские клиники. <…> Доехать домой — доедем. Но я хочу домой, непременно сейчас — одно спасенье! Климат ни при чем — тоже я повторял это сто раз. А сейчас мне так скверно, что хоть кидайся в Сену, и боль эта — не острая, а постоянная, исключающая все нервы, всю душу, — просто беда. <…> Нужна больница, диета, надзор»7.
Доктор Н. А. Белоголовый8 рассказывал о своей встрече со Львом Львовичем в Мос­кве: «Это был молодой 25‑летний человек, страшно исхудалый, бледно‑желтый и совершенно развинченный: он даже не мог сидеть на стуле и прежде всего попросил позволения развалиться на диване. В описании своей болезни он слишком много места отводил жалобам на лечивших его прежде врачей, так что приходилось останавливать поток этих жалоб и приводить больного к фактической передаче дела. И объективное исследование его было очень затруднительно и обнаружило такую повышенную чувствительность, что больной ежился и стонал от всякого удара молотка, от прикосновения стетоскопа; все эти затруднения еще более увеличились, когда надо было перейти на исследования брюшной полости, места главных его страданий». Далее доктор пишет, что все лечение больного свелось исключительно к употреблению диетичес­ких наружных средств (о внутренних укреп­ляющих средствах тот и слышать не хотел), а также к словесным убеждениям и утешениям. Добиться какого‑либо заметного прогресса не удавалось. В состоявшемся 13 нояб­ря 1894 года разговоре с Толстыми (Софьей Андреевной, Татьяной Львовной и, наконец, с самим Львом Николаевичем) Белоголовый высказал соображения о возможном применении так называемой «Contraint System», заключавшейся в следующем: «Больной помещается в хорошую лечебницу и, так сказать, дрессируется в строжайшей дисциплине, где место этого характерного безволия заменяет строгая воля врача, где каждый день в назначенный час является к нему то баде‑мейстер, то гимнаст и проделывает то, что предписано врачом, где еда строго регулирована и где больной знает, что за всякое нарушение предписаний врача он будет немедленно удален из лечебницы». При этом доктор не решался настаивать на своей рекомендации, поскольку «польза от Contraint System также вероятная, а не абсолютная, не дважды два — четыре, и надо лучше знать индивидуальность вашего сына, чем знаю ее я, чтобы рискнуть ее применять»9.
Между тем состояние больного не менялось. 18 декабря 1894 года С. А. Толс­тая писала своей сестре Т. А. Кузминской: «На днях я приглашала двух докторов по нервным болезням: профессора Кожевникова и Рота10. Нашли Леву очень плохим, мало дали надежды на полное выздоровление; нашли болезнь кишок и крайнее нервное расстройство; советовали лечение электричеством. Но Лева уперся, ничего не хочет делать, на днях упрекал меня за то, что вмес­то того, чтобы за ним ходить, я мучаю его докторами; рыдал, сердился, жаловался, говорил о самоубийстве»11. Так продолжалось до февраля 1895 года…