Поиск

Спаситель Отечества

Спаситель Отечества

Иллюстрация: С. В. Герасимов. Проводы М. И. Кутузова в армию. Холст, масло. 1953 год


С. Н. Трошин. Кутузов. Холст, масло. 2004 год

Еще раз о выдающейся роли в разгроме Наполеона Михаила Илларионовича Кутузова (1745–1813) — полководца, и тогда, а порой и сейчас «преследуемого завистью и уязвленной злобою…»

Процитированная в подзаголовке фраза («ни один из полководцев нашего века не был в жизни своей столько преследуем за­вистью и уязвлен злобою, как Кутузов») принадлежат первому биографу фельдмаршала Ф. М. Синельникову1. Как ни покажется странным, но и сегодня еще «зависть и злоба» продолжают «преследовать» М. И. Кутузова, доказывая тем самым жизненную актуальность этой исторической личности.
Можно, наверное, понять иностранцев, в особенности французов, которые не желают видеть в Кутузове победителя Наполеона и предпочитают даже не упоминать о нем, выставляя в качестве «противников» «великой армии» злой рок, русские морозы, ну и, разумеется, «русское варварство». Подобные представления, давно доказавшие свою надуманность, даже не нуждаются в опровержении, и если зарубежные авторы продолжают за них держаться, это лишь доказывает, что они по‑прежнему предпочитают вымыслы о России реальным знаниям о ней2. Что ж, им с этим жить.
Но как понять неприятие Кутузова со стороны его соотечественников? Какую бы скидку мы ни делали на потребность исследовательской мысли в объективности, свободе и независимости, указанная позиция определенно свидетельствует о национальном отчуждении и сигнализирует о глубоком кризисе, не методологическом даже, а нравственном, в котором пребывает наша историческая наука, утрачивающая сознание своей национальной принадлежности.
Мы же будем говорить о Михаиле Илларионовиче Кутузове как о великом русском полководце, победителе Наполеона и спасителе России. Ибо это — правда!
Его призвание в 1812 году было настолько дружным, настолько отвечало всеобщим чаяниям и ознаменовалось таким количеством событий, в которых Кутузов играл ключевую роль3, что невозможно не чувствовать во всем этом некой избранности свыше. Невольно вспоминаются слова главного хирурга русской армии Массо, сказанные в 1788 году: «Должно полагать, <…> судьба назначает Кутузова к чему‑нибудь великому, ибо он остался жив после двух ран, смертельных по всем правилам науки медицинской»4.
Кутузов прибыл к армии 17 августа 1812 года, когда она уже готовилась к генеральному сражению и возводила укрепления на выбранной Барклаем де Толли позиции близ Царево-Займища. Едва ли когда‑нибудь полководец оказывался в положении более обес­кураживающем — с первой же минуты быть принужденным к сражению, способному решить участь войны! Однако, пишет Барклай, Кутузов «позицию нашел выгодною и приказал ускорить работы укреплений; все приготовлялось к решительному [сражению], как вдруг обе армии получили повеление идти на Гжатск 18‑го числа августа, пополудни»5.
Здесь просто необходимо провести различие между М. Б. Барклаем де Толли и М. И. Кутузовым.
В отечественной историографии установилось мнение, будто «Кутузов, приняв от Барк­лая командование, принял вместе с тем и его доктрину ведения войны»6. Имеется в виду, конечно, тактика отступления. Это не так. Кутузов не только не принял ничего подобного от Барклая, но Барклаю ничего подобного и передавать‑то не приходилось. И дело здесь даже не в том, была или нет у Барклая какая‑то доктрина или стратегия (вопрос этот, по‑видимому, еще долго будет вызывать разногласия между исследователями), а в том, что единственное «наследство», которое Барклай мог передать Кутузову, — неотвратимая уже необходимость генерального сражения, и только! Генеральным сражением, решившим бы судьбу армии, Москвы и самой России, исчерпывалась вся «доктрина» Барклая (если о таковой вообще допустимо говорить в данном случае). Никакого продолжения она не имела. Опять‑таки, не потому, что командование перешло к Кутузову и что генеральное сражение само по себе в состоянии было определить исход войны, а прежде всего потому, что «доктрина» Барклая даже не предполагала ничего из того, что последовало в дальнейшем, — ни отступления, ни, еще менее, сдачи Москвы неприятелю. Барклай сам об этом свидетельствует: «За Вязьмою, у сел. Царево-Займище, положен был предел нашему наступлению (курсив мой. — В. Х.). Мы, став в выгодную позицию, изготовились уже с твердостью встретить врага своего, но по переменам, в начальстве армиями последовавшим, отступление продолжено до сел. Бородина, что у Можайска»7.
Отсюда ясно: после генерального сражения при Царево-Займище Барклай намеревался не отступать, а перейти в наступление! Предоставляю читателю самому судить, насколько оно могло быть реальным, а главное, насколько приближало если не конец войны, то наш успех в ней, особенно памятуя о провальном контрнаступлении Барклая под Смоленском, где русская армия отнюдь еще не была потрепана генеральным сражением.
Можно бы, наверное, не цепляться к отступлению Кутузова от Царево-Займища до Бородина, то есть не придавать ему значения — подумаешь, ну отступил еще немного. Ведь в принципе это отступление ничего не меняло в содержании «доктрины» Барк­лая — Кутузову не удавалось избежать диктата генерального сражения. Однако он подходит к необходимости последнего все‑таки более взвешенно — соглашается на него не прежде, чем к армии присоединятся все идущие к ней подкрепления. «Усилясь таким образом как чрез укомплектование потерпевших войск, так и чрез приобщение к армии некоторых полков, формированных князем Лобановым-Ростовским, и части Московской милиции, в состоянии буду для спасения Москвы отдаться на произвол сражения, которое, однако же, предпринято будет со всеми осторожностями, которых важность обстоятельств требовать может», — пишет Кутузов в донесении императору Александру I от 19 августа 1812 года8. Эта взвешенность не могла, на наш взгляд, не отразиться на дальнейшем ходе дела. Вот почему мы и отступление от Царево-Займища до Бородина, и сам результат Бородинского сражения относим исключительно на счет Кутузова, а не «доктрины» Барклая.
Исход Бородинского сражения, как известно, был возвещен следующими знаменательными словами Кутузова: «Когда дело идет не о славах выигранных только баталий, но вся цель будучи устремлена на истребление французской армии, ночевав на месте сражения, я взял намерение отступить 6 верст, что будет за Можайском, и, собрав расстроенные баталиею войска, освежа мою артиллерию и укрепив себя ополчением Московским, в теплом уповании на помощь Всевышнего и на оказанную неимоверную храбрость наших войск, увижу я, что могу предпринять против неприятеля»9. Однако — вот странность! — эти слова не находят никакой поддержки у автора «доктрины отступления»! «Одному только высшему начальству известны причины отступления победоносных армий наших от Бородина. Отступление сие и невыгодная позиция под самою Москвою были следствием, что к оскорблению общему и особливо к оскорблению храбрых воинов наших, с неслыханным мужеством под Бородином подвизавшихся, оставили мы врагу нашему Москву. С самого занятия ее не мог он предпринять против нас ничего решительного и, как известно, мыслил более о прекращении, нежели о продолжении войны. Вот неоспоримое доказательство, до чего ослабел он от сражения Бородинского и какие предстояли нам над ним выгоды с удержанием места сего!»10
Таким образом, Барклай не только не видит необходимости в дальнейшем отступлении русской армии после Бородинского сражения, не только признает уступку Москвы неприятелю роковым последствием этого отступления, но и — что еще важнее — не находит никакого стратегического смысла в пожертвовании Москвы, рассматривая даже сам данный факт с точки зрения вины нового главнокомандующего! Неужели мы все еще верим в идентичность «доктрины» Барклая кутузовской стратегии?
Затем, оспаривая мнение Кутузова, что «потеря Москвы нераздельно связана с последствием потери Смоленска»11, Барклай утверждает: «Потеря Москвы имеет столько же связи с потерею Смоленска, как и потеря Могилева, Минска, Борисова, Лепеля и многих других городов»12; «Не оставление Смоленска повлекло взятие Москвы, но отступление после Бородинского сражения»13.
Вот он — момент истины! Вот где «докт­рина» Барклая (если, повторяем, она вообще существовала) приказала долго жить — на Бородинском поле! Потому что далее следует уже чисто кутузовская стратегия, включающая в себя два важнейших решения, начисто отвергаемых «доктриной» Барклая, — отступ­ление с Бородинской позиции и уступку Москвы неприятелю. Именно эти решения позволили заманить Наполеона в ловушку и перехватить стратегическую инициативу14. Вспомним хотя бы слова Кутузова, сказанные на военном совете в Филях ге­нерал‑квартирмейстеру К. Ф. Толю: «Вы боитесь отступления через Москву, а я смотрю на это как на Провидение, ибо оно спасает армию. Наполеон подобен быстрому потоку, который мы сейчас не можем остановить. Москва — это губка, которая всосет его в себя»15.
Отсюда понятно: уступка Москвы неприятелю не как мера, вынужденная обстоятельствами (вопрос, обсуждавшийся на военном совете в Филях), а как стратегическое решение, присутствует только в голове у Кутузова. Вот что делает его великим полководцем — величие поступков.
К сожалению, различие между кутузовской стратегией и «доктриной» Барклая осталось незамеченным отечественной историографией, слишком увлекшейся их внешним сходством. Осталось также недостаточно проясненным и стратегическое значение пожертвования Москвы, совершенного Кутузовым. А ведь именно в нем кроются причины «чудного переворота» в ходе военной кампании 1812 года, происшедшего именно в Моск­ве.
Москва исчерпала весь стратегический ресурс Наполеона, доказав мнимость его победы при Бородине16 и тщету его усилий покорить Россию. Русский народ остался непреклонен в непримиримости к врагу, предпочтя скорее сжечь свою древнюю столицу, нежели оставить ее врагу, и это дало почувствовать всегдашним баловням фортуны, собравшимся под знаменами Наполеона, перспективу их злой участи в России. Здесь, в Москве, Наполеон сам начинает искать мира — тщетно. Тяжелее же всего далось ему понимание, что после вступления в Москву «русская кампания» уже не имеет военного решения. Тарутинское сражение открыло Наполеону глаза на безысходность его положения и послужило сигналом к началу бегства из России, а сражение при Малоярославце окончательно перечеркнуло надежды на благополучный исход злосчастной кампании. Но все решается именно в Москве, где Наполеон, что называется, «теряет лицо». Бессмысленный подрыв Кремля — лишнее тому подтверждение17.
Мог ли кто‑либо предвидеть, что война примет такой оборот? Что Наполеон будет сидеть в Москве и что русскому народу понадобится все его самопожертвование для достижения победы над врагом? Нет, конечно. Но Кутузов как национальный лидер очень тонко уловил эту готовность русского народа к самопожертвованию и действовал в унисон с нею. Мог ли кто‑либо, кроме Кутузова, действовать подобным образом в 1812 году? Нет, конечно. И Пушкин в этом смысле был совершенно прав, когда писал: «Один Кутузов мог предложить Бородинское сражение; один Кутузов мог отдать Москву неприятелю; один Кутузов мог оставаться в этом муд­ром деятельном бездействии, усыпляя Наполеона на пожарище Москвы и выжидая роковой минуты, ибо Кутузов один облечен был в народную доверенность, которую так чудно он оправдал!»

С. Н. Трошин. М. И. Кутузов в Бородинском бою. Холст, масло. 2008 год