Поиск

«Родное гнездо»

«Родное гнездо»

Иллюстрация: А. Васильев. Вид на имение Караул. 1866 год. Тамбовский областной краеведческий музей


Борис Николаевич и Александра Алексеевна Чичерины с родственниками. Село Покровское (Козловский уезд)

Об усадьбе Караул Тамбовской губернии, где провел значительную часть жизни известный юрист, историк, философ, Почетный гражданин города Москвы Борис Николаевич Чичерин (1828–1904).

Для Б. Н. Чичерина усадьба в селе Караул1 стала с детских лет «святым местом». «Счастливо детство, протекшее среди подобных впечатлений! Оно на старости лет представляется земным раем… Вскормленный и согретый любовным попечением семьи, окруженный поэтическим обаянием природы, глубоко запавшим мне в душу, исполненный жаждою знания, я вступил в жизнь, дыша полной грудью, чувствуя в себе неиссякаемый прилив свежих молодых сил»2.
Первые документы по истории села — описи и метрические книги Троицкой церкви — датируются 1800 годом. Опись от 1802 года свидетельствует, что в этот период маленькая деревянная церковь крайне обветшала и впоследствии разрушилась3. Ее сменила «каменная, двухпрестольная: главный престол во имя Святой Троицы, в приделе — во имя Покрова Пресвятой Богородицы. В клировых ведомостях и позднейших описях значится устроенною в 1806 году. <…> Храмоздателем церкви был генерал‑майор Иосиф Яковлевич Арбенев. Неизвестно, под личным ли наблюдением господина Арбенева была строена церковь, или, быть может, этим руководил кто‑либо из уполномоченных им, — но церковь во всех частях отличается стильностью своей постройки»4. Перекрытая куполом с четырьмя сигментными окнами в барабане, она с южной и северной сторон имела ионические портики с незатейливыми антаблементами и фронтонами. Украшением оконных проемов, расположенных по сторонам портиков, служили небольшие ионичес­кие колонны. Им были созвучны подобные колонны у входной арки колокольни, верхний ярус которой составляли четыре пилона с колоннами и шпилем. Вход в церковь располагался в арке нижней части колокольни. Из убранства старой церкви в новой находился образ Святой Троицы, значившийся в описи 1802 года.
В 1818 году И. Я. Арбенев, разорившись, продает Караул Сергею Васильевичу Вышеславцеву5, который со страстью занялся разведением яблоневого сада, не вникая при этом в другие хозяйственные дела. Такая беспечность стоила ему благополучия, и он был вынужден продать имение. В начале 1837 года усадьбу приобрел отец Б. Н. Чичерина Николай Васильевич6.
Впервые совсем еще юный Борис Чичерин приехал в Караул весной 1837 года: «Отец, уже прежде ездивший смотреть имение, тотчас повел нас на самую красивую точку зрения, на выдающийся холм за церковью, который получил название мыса. Мы были поражены открывшейся перед нами картиною. У подножия холма текла широкая река, которая вправо протекала кудрявыми лесами в виде правильного канала, а влево образовала несколько заливов, также окруженных густою зеленью… Горизонт простирался на двадцать пять верст, и все было пышно, привольно и разнообразно. Какое‑то торжественное величие царствовало над всею окрестностью»7. Однако усадьба в сущест­вующем виде — небольшой крытый тесом деревянный дом и два флигеля, хозяйственный двор, более напоминавший хутор, — не соответствовала потребностям большой семьи Чичериных, поэтому Николай Василь­евич активно занялся ее переустройством. На первых порах главными его советчиками оказались ближайшие соседи — Николай Иванович Кривцов и Сергей Абрамович Боратынский. По плану Кривцова возводился деревянный флигель для гостей и каменный — для кухни и жилья. Кривцов давал Николаю Васильевичу дельные советы по поводу расположения надворных построек, глубины заложения фундамента, размеров и толщины оконных рам. «Он сам во время поездок в Москву и Петербург делал закупки для отца; иногда он приезжал надсматривать за работами, а в 1842 году, когда отец уехал на торги в Петербург, он принял все постройки в свое распоряжение»8. Впоследствии по совету и проекту Боратынского был сооружен каменный конный двор в готическом стиле, двухэтажный флигель для прислуги. Из усадьбы Боратынских Мары заимствовали образ и архитектурный стиль купальни, поставленной в углу сада.
За основу проекта усадебного дома был взят план, составленный все тем же Н. И. Кривцовым, строительство поручили московскому архитектору С. И. Миллеру9. Летом 1849 года, приехав в Караул, Чичерины «увидели новый дом уже под крышею, а к Покрову мы совсем перешли в него на житье. <…> Мебель, бронза и камин для гос­тиной были перевезены из тамбовского дома, который тогда же был продан. <…> Дом вышел удобный и красивый. Это не было случайно возникшее здание, которое расширялось и переделывалось по мере возникших надобностей. Все тут было заранее и задолго обдумано, рассчитано и приспособлено к потребностям большого, но живущего в довольстве семейства. Тут была общая мысль, были знания и вкус, а потому хозяева могли быть вполне довольны результатом. Лучшего поселения для помещичьей жизни, обставленной достаточными удобствами и даже с некоторой роскошью, нельзя было желать»10.

Архитектура здания была созвучна архитектуре дома Кривцова в его усадьбе Любичи, хотя отличалась некоторой дробностью и монотонной повторяемостью, но грамотное использование рустовки и эркерных элементов вносило в структуру декора определенные пластические акценты. Стиль английского коттеджа импонировал скромным запросам владельцев Караула, которые стремились жить «при счастливых семейных условиях»11. «В Караул мы обыкновенно приезжали к вечеру. <…> Издали высовывались из экипажа и присматривались, не видать ли шпиля караульской церкви или крыль­ев мельницы; когда мы наконец, переехав [реку] Панду, въезжали в собственные наши луга, то сердце так и прыгало от восторга. Да и было чему радоваться. Есть минуты неизъяснимого наслаждения, которые так глубоко врезаются в память, что они не забываются до конца жизни. Такие минуты довелось мне испытать в молодые годы при возвращении в Караул. <…> Живо помню впечатление, когда мы приехали в сумерки и я, напившись чаю, вышел один, чтобы насладиться тишиною ночи. Над головою простирался бесконечный свод небесный, сверкающий мириадами звезд. Воздух был недвижим. Издали приносился с лугов свежий запах трав. В природе стоял тот однообразный гул, который в весеннюю пору служит признаком возрожденной и неумолкающей жизни <…> меня как будто охватывал какой‑то волшебный мир, раскрывающийся передо мною в торжественном величии и проникающий во все глубочайшие нити моего существа»12.
Для устройства и разбивки сада из Пензы также по примеру Кривцова пригласили Эрнста Магзига, несколько лет занимавшегося искусством «пейзажного садоводства» в Карауле. «Он был садовод из ряду вон выходящий, образованный, со знанием, вкусом и талантом. Небольшого роста, толстенький, живой и словоохотливый, он без устали бегал вниз и вверх, все высматривая, и объяснял на ломаном русском языке, останавливаясь на каждой точке зрения, что для полноты картины следует открыть и что закрыть так, чтобы окружающая местность с простирающимися вдаль видами представляла как бы продолжение сада и гуляющий мог бы с различных точек получать разно­образные впечатления. <…> Каждое дерево, каждый куст были посажены с мыслью и толком; все было обдумано и располо­-жено со вкусом»13.
В 1852 году Н. В. и Е. Б. Чичерины праздновали в Карауле серебряную свадьбу. Во время торжественного обеда Николай Васильевич произнес следующие слова:
«Я прожил двадцать пять лет так счастливо, как только может жить человек. Желаю каждому из своих сыновей прожить так же, как я». О своих родителях Борис Николаевич вспоминал: «Отец, всецело преданный семье,
поставил себе целью жизни устройство своего семейного быта и воспитание детей. <…> Мы никогда не слыхали от него назидательных наставлений. Нравственный дух водворялся сам собой, как нечто естественное и необходимое. <…> Мать была предана семье; счастье мужа и попечение о детях были единственною ее заботою. К мужу она питала не только самую горячую привязанность, но и глубокое уважение. Всякое слово его было для нее свято; всякое его желание, малейшее удобство были предметом заботливого попечения. Она боялась неловко затронуть в нем какое бы то ни было чувство, и когда высказывала суждения, несогласные с его мыслями, она всегда делала это в самой любовной форме, предоставляя ему окончательное решение. И отец, со своей стороны, столь же мало стеснял ее, как он мало стеснял детей; все ограничивалось нравственным авторитетом. Взаимное доверие между супругами было полное. <…> Для себя же лично мать требовала весьма малого. Она не любила ни шумного общества, ни нарядов. Одетая всегда просто, но никогда небрежно, она ни в чем не проявляла ни малейшей прихотливости»14. Борис Николаевич отмечал религиозность родителей, строгое исполнение ими церковных обрядов, стремление воспитывать детей в духе хрис­тианских заповедей — милосердия, сочувствия чужому горю, участия в чужой беде. К примеру, в исповедной ведомости Преображенского кафедрального собора города Тамбова за 1843–1844 годы читаем: «Поручик Николай Васильевич Чичерин 41 год, жена его Екатерина Борисовна 35 лет. Дети их: Борис 15 лет, Василий 13 лет, Владимир 12 лет, Аркадий 11 лет, Андрей 9 лет, Сергей 7 лет, Петр 5 лет, Александра 4 года»15. Уже будучи взрослой, Александра Николаевна (в замужестве Нарышкина), фрейлина и кавалерственная дама, состояла почетным членом Братства во имя святой великомученицы Варвары при тамбовской Варваринской церкви, поддерживая личными трудами и щедрыми пожертвованиями его просвети-тельско‑благотворительную деятельность16.
«Священные предания семьи! С ними связано лучшее, что есть в человеческой жизни, но они становятся еще вдвое крепче и еще глубже проникают в душу, когда они сосредоточиваются около родного гнезда, где все так дорого и так близко. <…> Да, домашний очаг, переходящий из рода в род со всем окружающим его миром, с могилами отцов, с преданиями старины, составляет одно из драгоценнейших сос­тояний человека. И кому удалось создать такой центр и передать потомкам связанный с ним нравственный дух, тот может сказать,
что он на земле совершил великое и святое дело. Благо стране, в которой есть много таких передаваемых от поколения к поколению центров! <…> Это элемент, которого ничто не может заменить. Общест­во, в котором он утратил свое значение, теряет необходимое равновесие и предается на жертву смутам и колебаниям»17.
22 декабря 1859 года Николая Васильевича не стало. Некоторое время хозяином в усадьбе оставался его сын Владимир. Затем по желанию матери произошел полный раздел имущества, и усадьба перешла во владение Борису Николаевичу как старшему в семье.
В 1864–1865 годах в свите наследника престола18 Б. Н. Чичерин путешествует за границей. В это время он делает первые покупки предметов искусства, начав тем самым формировать свои уникальные коллекции живописи и графики. «Граф Строганов19 был любитель и знаток картин. В этом мы с ним сходились вполне. Мы с жадностью посещали музеи в Гааге, Амстердаме, Гарлеме, Лейдене, Роттердаме… Здесь я положил начало и своему собранию. Однажды, когда мы с графом Строгановым осматривали в десятый раз Гаагский музей, директор сказал нам, что у него есть картины для продажи. Граф Строганов тотчас же накинулся на два маленьких пейзажа Ван-Гойена20, за которые он заплатил триста франков, а я столько же дал за два фамильных портрета Петра Назона21, которые продавались каким‑то разорившимся роттердамским семейством. Они теперь висят у меня в Карауле»22. Удачные покупки Борис Николаевич сделал у гаагского продавца гравюр Фишера, в Копенгагене «<…> приобрел перл своей коллекции, великолепный оттиск «Поэта Вергилия в корзине» Луки Лейденского23»24, во Флоренции общался с остзейским немцем Липгартом — страстным любителем и знатоком искусства, имевшим замечательное собрание гравюр и рисунков.
Приехав в Рим, Б. Н. Чичерин знакомится с Алексеем Васильевичем Капнистом и его очаровательной старшей дочерью Александрой, «в то время 19‑летней девушкой, которая славилась красотой. Молва была не напрасна. Я увидел прекрасный ангельский лик, напоминавший мадонн Беато Анджелико25. Это был первый женский образ, <…> полный грации и поэзии. Провидение будто указывало мне ту, которая должна была осуществить мои мечты. Но в то время я еще не подозревал, что несколько лет спустя она сделается моею женою»26.

В тревоге жизненных борений,
С тех пор, как юность я узнал,
Среди страстей и увлечений
Постиг я сердца идеал.
Его искал я, изнывая,
Искал с мучительной тоской.
И все манил он, ускользая,
Как сон прелестный и пустой…
Но ты явилась как виденье,
Как Гость из тверди голубой,
И то, что было сновидение,
Я вдруг узрел перед собой…