Поиск

«Дом» и «дело»

Несколько слов по поводу российского «среднего класса».

Начну с иллюстрации: лесное озеро, острые верхушки елей, на пригорке стоит бревенчатая изба. Въезжают немецкие мотоциклисты. «Странная страна Россия! Такая красота – и такое убогое строение!» Далее в кадре появляется режиссер фильма «Поп» В. Хотиненко (это фильм о фильме) и говорит: «Для съемок данного кадра мы искали земной рай. И не нашли. Везде уже коттеджи стоят. Построили избу сами»1.
Здесь имеет место «оговорка по Фрейду», вернее, даже по Юнгу, ибо налицо явление архетипа2. Обратите внимание: немецкая мечта воплотилась — вместо деревянных «убогих» изб сплошь комфортные коттеджи. Но для русской души это «не рай». Ей надо, чтобы на пригорке у озера под островерхой елью изба стояла! Проговорился Хотиненко.
Русская душа и русская телесность настолько связаны с лесом и деревом, что можно говорить о духовном симбиозе и телесной гомологичности. С первого мы начали разговор, а теперь немного о втором.
Версий о происхождении русского народа существует множество. По лингвистическим данным, отделение славян от общего индоевропейского древа произошло 4–3,5 тысяч лет назад в раннем бронзовом веке. Так было определено время, а по поводу пространства продолжается спор между сторонниками висло‑одерского и приднепровского вариантов прародины. Польские историки доказывали связь со славянами носителей тшинецкой культуры в междуречье Вислы и Одера, но потом выяснилось, что данная культура простиралась от Одера не до Вислы, а до Днепра, а центр ее располагался не в Польше, а несколько восточнее3. Уже на протославянском этапе выявилась ландшафтно‑экологическая специфика, определявшая телесность обитателей тогдашних смешанных лесов.
В качестве общего предка восточных славян следует, на мой взгляд, считать людей, которых Геродот уже в историческое время именует «скифы‑пахари». Надо сказать, что Геродот в своей «Истории» под общим этнонимом «скифы» собрал самые разные народы, вплоть до балтов и финно‑угров. Естественно, сюда же попали и славяне. Традиционно историки помещают область «скифов‑пахарей» в лесостепную зону севера Украины, а то и в степь. Полагаю, это ошибка. Дело в том, что степные и лесостепные черноземы – зона современного земледелия. В древние же времена товарного зернового производства (а «скифы‑пахари» через Херсонес и Ольвию обеспечивали зерном всю Грецию) на открытых пространствах быть не могло. Огромные табуны диких копытных вытаптывали и потравляли посевы. Здесь гнездилось много видов птиц, питающихся колосовыми. Добавьте полчища грызунов, которые и без птиц могли свес­ти на нет все труды землепашца. Не забудем и про саранчу… Поэтому в степях ничего не сеяли, а разводили скот. В качестве исторического примера можно привести североамериканские прерии, где земледелие было невозможно до тех пор, пока не выбили бизонов.
Земледельцы обитали севернее, в Полесье. Впоследствии их образ жизни благодаря родству и сходству ландшафтов был воспроизведен населением Ростово-Суздальского княжества, ставшего основой Великороссии. Это очень специфический образ жизни, формирующий вполне определенные телесность и душевное устроение. В основе, разумеется, лежит способ производства. Конкретно — подсечно‑огневое земледелие. В связи с тем, что лес восстанавливается медленно, подсечно‑огневое земледелие требует больших площадей. Как следствие — разбросанность поселений в лесной чаще, когда деревни насчитывают три-пять семей, а расстояния между ними составляют три‑пять верст. В таких условиях людям говорить друг с другом вроде бы особо и не о чем. Отсюда немногословность, самоуглубленность; во время застолий не сплетничают (нет предмета), а поют. Русская культура отличается песенностью, феномен которой по своему значению равновелик русской литературе. Лес обеспечивал удобрение (золу от сжигания деревьев и перегной), сохранность озимых (снегозадержание), защиту от потрав крупными копытными; в лесной зоне нет вредителей колосовых культур, а лесные птицы неспособны лущить колосья. Все перечисленное являлось залогом высокоурожайного земледелия. Хорошее питание — хорошее здоровье. Жизнь в лесу воспитывала самостоятельность и смелость. Наши предки были готовыми воинами, обращавшимися с топорами не менее ловко, чем представители других народов, допустим, с ножами. Создавался особый физический тип: в плечах «косая сажень», развитые спинные мышцы, крепкие ноги, не приспособленные для бега (поэтому от врага не бежали — бесполезно; стояли насмерть). Это, если можно так выразиться, физический тип мощного дерева. Вспомним Илью Муромца — обладателя мифологической телесности. У него ноги изначально не ходят. В нем преувеличенно, почти гротескно явлен тип древнерусского богатыря огромной физической силы, кряжистого и неподвижного, как дерево. Вражеские полчища на него налетают и об него разбиваются.
Итак, русская телесная природа «древовидна». Данной природе соответствует типичный русский дом, построенный из бревен. Рубленые стены долго остаются «живыми», в них не заводится нечисть. Обратим внимание на этическую характеристику мифологических спутников русских людей. Водяные, как правило, злые. Лешие — амбивалентны. Домовые — всегда добрые. Я сам когда‑то срубил дом. Даже спустя десять лет он оставался внутри светел, имел свежий лесной запах. Не возникало мысли, что здесь может поселиться злой дух. А если я его не мыслю, то его нет. У живого дерева в отношении злых духов — природный «иммунитет». Прислонись душой к деревянному дому — и зла как не бывало.
Доверие к дому, привязанность к нему стала в России архетипическим явлением. Когда при Петре I возобладало каменное строительство, казалось, в Россию должно было начаться массовое переселение призраков из западноевропейских каменных жилищ. Но этого не случилось. В русские каменные дома перебрались русские же домовые, а не готические привидения, вампиры и прочая зловещая публика. Русских людей ментально защитили домовые, в целом выигравшие эту экзистенциальную битву.
Возможно, мой взгляд субъективен, но в англоязычной литературе практически нет сюжетов на тему «доброго дома». Образ хорошего дома имеет не столько этическую, сколько эстетическую наполненность: архитектурные красоты, комфорт, удачное местоположение. Но не взаимная любовь дома и его обитателей. Если взять за точку отсчета хрестоматийную новеллу одного из основоположников американской литературы Эдгара По «Падение дома Ашеров», можно провести смысловую линию через такие хрестоматийные произведения, как, например, пьеса Юджина О’Нила «Любовь под вязами», в которой главный герой каждую ночь уходит из дома спать в хлев, и роман «Унесенные ветром» М. Митчелл, где великолепный дом четы Батлер не дал счастья никому. Примеры можно множить. У Фолкнера нет ни одного образа «доброго дома». У Сэлинджера герои предпочитают домам гостиницы. Даже в «Саге о Форсайтах» Голсуорси, где сюжет закручивается вокруг дома, предназначенного стать теплым семейным гнездом, ему выпадает противоположная роль; в итоге главная героиня говорит о нем: «Это всего лишь собственность».
В русской литературе образ «доброго дома» занимает, наоборот, огромное мес­то. Здесь тоже можно провести свою смысловую линию — от «Домостроя» до вампиловского «Дома окнами в поле». Вспомним хотя бы описание дома Рос­товых в романе «Война и мир» или экзистенциальную тоску героев В. Распутина при расставании со своими жилищами… Думаю, для американского мировосприятия здесь вообще, что называется, «нет темы».
Возьмем искусство кино. В последние двадцать лет наш кинематограф буквально копирует Голливуд. Сюжеты массового российского «кина» — это римейки голливудских картин. Но вот что поразительно: у нас так и не прижился весьма распространенный сюжет, который я условно называю «злой дом». В Америке и Англии множество фильмов, где люди, купив или унаследовав симпатичный с виду дом и поселившись в нем, попадают в сущий ад. Всё мы перекопировали, но «злой дом» в русское ментальное пространство по большому счету не вписался.
«Злой дом» как художественный образ до сих пор не укладывается в глубинное подсознание россиян. У нас, напротив, иметь свой дом, который защитит и спасет в трудную минуту, — пожалуй, главная забота. Вначале это, а потом уже бизнес и все остальное. Или — бизнес вначале, но первая цель занятия им — приобретение собственного жилья…