Поиск

«Бьемся за православную нашу христианскую веру…»

«Бьемся   за православную нашу  христианскую веру…»

«Бьемся <…> за православную нашу христианскую веру…»


Церковь Введения во храм Пресвятой Богородицы  на Лубянке Четырехсотлетие значительнейших в ис­тории Российского государства событий побуждает нас снова и снова возвращаться к анализу пережитого: каким образом сумел народ предотвратить распад государства, что именно оказалось в его жизни настолько сильным, что позволило ему преодолеть всесторонний кризис? Эти вопросы особенно актуальны в связи с тем, что наше время тоже является кризисным, когда мы стоим перед фактом утраты скреп нашей государственности.
Есть две крайних позиции в оценке событий Смутного времени: волюнтаристская (мол, появились два деятеля из «низов» — мясник да обедневший князек, и их предприятие удалось) и детерминистская (средневековая Русь не могла уже управляться по‑старому и просто нашла через кризис новые формы своего государственного механизма). За последние два десятилетия набрала вес и сторонников также официальная теория дореволюционной историографии — что именно Православная Церковь выступила инициатором выхода из Смуты и сумела объединить народные силы перед лицом династического кризиса. Впрочем, и критика данного взгляда наиболее яростна, поскольку такая теория якобы может способствовать «клерикализации» страны. Печально, что наша историческая наука до сих пор боится призраков, и мы надеемся этим небольшим размышлением внести хотя бы некоторую ясность в понимание роли Церкви в деле преодоления Смуты.
Среди множества теорий исторического процесса существуют такие, которые наиболее соответствуют восприятию Церковью самой себя — «организмические», то есть проводящие аналогию с живым организмом. Если же учесть, что движущие силы того или иного этноса заключены не столько в географических или даже экономических условиях, в которых он живет и действует, а в трансцендентальной сфере — сфере духовных исканий, смыслов и ценностей (того, что побуждает людей жить и действовать), — тогда сравнение народа с разумным организмом («коллективный русский человек», «Иван‑кадмос») будет еще плодотворнее. Ведь и Церковь воспринимает себя не как сообщество единомышленников (хотя это есть), и даже не как передающуюся по эстафете поколений религиозную традицию (хотя и это имеет место), но как мис­тическое Тело Христово. Таким образом, мы предлагаем в тезисе «Церковь помогла преодолеть Смуту» глубже вникнуть в само понятие «Церкви» и природу ее воздействия на народную жизнь. В этом ключе попробуем сначала определить, чем являлась Смута в истории государства Российского.
Если быть объективным, Русская земля многократно переживала кризисные периоды, начиная с усобицы сыновей равноапос­тольного князя Владимира и монгольского завоевания до распространения ереси жидовствующих. Но почему‑то кризис начала XVII века представляется наиболее всеохватным и разрушительным; его превзошел только октябрьский кризис 1917 года. В числе множества причин, вызвавших Смуту, мы можем выделить экономические (неурожай, закрепощение крестьян при Борисе Годунове), внутриполитические (попытка устранить боярство Иваном IV, пресечение правящей династии, борьба новой служилой аристократии со старой боярской, наконец, несовершенство формирования «военной машины»), внешнеполитические (затянувшийся конфликт с Польшей, неудачи в предыдущей Ливонской кампании, военное давление Швеции и «степняков»), даже «цивилизационные» («отставание» Руси от Европы в техническом, научном, военном и, положим, социальном отношении). Но обращает на себя внимание весьма специфическое именно для Смутного времени явление — «самозванчество». Не вдаваясь в его анализ, мы понимаем, что оно связано с состоянием народного сознания. Все слои народа были готовы принимать желаемое за действительное (Лжедмитрия I признали не только служилые сословия, но даже церковные иерархи, кроме многострадального патриарха Иова и архиепископа Астраханского Феодосия). Это означает глубокое повреждение чувства «правды» в народе, то есть некую духовную порчу, которая все ярче стала проявляться по мере углубления Смуты, вплоть до полного равнодушия к присяге и нежелания защищать свою землю. Нашему поколению еще предстоит эта важнейшая задача — исследование жизни самого народного духа. Что привело его к подобной болезни? Бесчинства опричнины, разрушившей доверие к Государю и чувство справедливости? Оскудение благочестия среди правящих слоев общества? В любом случае мы видим «русского всечеловека» забывшим свои исконные доб­родетели, по слову Патриарха Ермогена: «Оставя веру, в ней же родишася, в ней же и крестишася, в ней же и воспитании быша <…> и крепчайша верою к Богу всех язык ныне безумнее всех явишася: оставльше свет, во тьму отпадоша, оставльше живот — смерти припрягошася, оставльше надежду будущих благ и безконечнаго блаженнаго живота и Царства Небесного — в ров отчаяния сами ся ввергоша; <…> кто таков немилосерд когда быв к своим родителем, и сам к себе, и к женам своим, и к детем, и к домочадцем, что те, которые самохотием (выделено мною. — А. Л.) от славы Божии и от веры отпали, и от прис­ных своих разлучилися, и домы своя сами разорили, паче же и себе самих?»

Колокольня Борисоглебского монастыря.  Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1911 год

В видении наших недостатков враги иног­да оказываются зорче друзей. «Мы заставим их предать свои идеалы и поклоняться нашим кумирам» (из плана Даллеса) — деятели Тавистока лучше нас поняли скрепу русского духовного устроения. Единство веры соединяет все слои общества в единый организм, и узами взаимного доверия и сословного служения определяется его стойкость. В начале XVII века мы видим печальную картину разобщения, распада привычных общественных связей, когда внешние обстоятельства обнаруживают внутреннюю болезнь: ослабление институтов общества есть только следствие распада невидимых межчеловеческих нитей, образующих, по И. А. Ильину, подлинную ткань общего бытия. А это, в свою очередь, есть следствие ослабления духа во множестве его носителей, когда власть не желает нести бремя заботы об Отечестве, а народ теряет последнюю надежду. В письменных источниках мы имеем только отдельные разрозненные факты, свидетельствующие об утрате этих нематериальных ценностей, которые на деле составляют основу народного бытия. Остается только догадываться, что стоит за горьким словом Патриарха Ермогена:  «А за наши грехи царскаго их корени Мос­ковскому великому государству наследник не остася, и мы вси, православнии христиане, остались сиры без пастыря. И от тех мест и по ся места всего Московскаго царства многонеисчитаемый народ, яко море, волнуетца и, аки корабль, без кормника».

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию