Поиск

После Смуты

После Смуты

После Смуты


Впадение реки Унжи в Волгу около Юрьевца (Поволжского).  Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1911 год

 

Смута в Московском государстве начала XVII века имела многообразные проявления – военное, политическое, социокуль­турное, духовно‑нравственное. Преодолеть ее только силой оружия или общественно‑­политическим компромиссом при избрании новой правящей династии было невозможно. Требовалась огромная духовная, культурная работа по нравственному преображению строя общественных отношений в целом. Все слои русского общества в первой половине XVII века искали такие формы социальной и политической жизни, которые были бы максимально совместимы с нравственными христианскими идеалами и предохранили народ и государство от повторения ужасов Смуты. Отражением этих поисков стало массовое строительство малых монастырей, развернувшееся в Московском государстве после окончания Смутного времени.
В отечественной истории XVII век оказался рекордным по количеству основанных монастырей. Согласно новейшим подсчетам, в XVII столетии на территории России появилась 561 новая монашеская обитель, в то время как в предшествующем столетии — 461, а в последующем, по хорошо известным причинам, — лишь 1671. Подавляющее большинство русских монастырей, построенных в XVII веке, являлись небольшими и бедными. Обративший внимание на этот момент митрополит Макарий (Булгаков) высказывал откровенное недоумение: «Трудно понять, с какою целью правительство допускало такое размножение монастырей. <…> Еще в новых городах, каковы Белгород, Воронеж и другие, основание монастырей, мужских и женских, могло иметь значение; но зачем учреждались они там, где и без того их было много, — в Москве, Суздале, Ростове, Нижнем?»2 Однако от правительства в этом вопросе тогда практически ничего не зависело, ибо движение по устройству новых монастырей шло снизу, из самой толщи народа. Так, согласно «Сказанию о чудесах преподобного и богоносного отца нашего Макария, Унженского чудотворца, бывших во граде Юрьевце Поволском и пределах его во время <…> нахождения безбожных ляхов», крестьяне деревни Коряковской «близ реки Немды преподобнаго отца Макария монастырь возградиша, в немже церковь и келии устроиша и игумена и братию собраша и довольство по возможному определиша». Также в селах Решме и Пурехе «монастыри тамошни жители богоносному Макарию соградиша»3. Эти три обители в честь преподобного Макария, основанные крестьянами верхневолжских деревень и сел, являются весьма характерными примерами народного строительства малых монастырей в начале XVII века.
Не менее характерен и такой аспект: вышеупомянутые обители были «возграждены» в память успешных сражений местных жителей с отрядами полковника Лисовского, подступившего в 1609 году к Юрьевцу Повольскому4. Можно вспомнить и другие примеры, когда новые монас­тыри ставились в начале XVII века по приговору горожан, их силами и средствами в ознаменование побед, одержанных над польско‑литовскими интервентами и русскими «ворами» в годы Смуты. В Ярославле Казанский монастырь был основан в 1610 году как благодарение горожан Богу за избавление города от нашествия поляков5. Курский Знаменский Богородицкий монастырь сооружался по обету жителей, в 1612 году четыре месяца выдерживавших осаду войск гетмана Жолкевского6. В 1620 году воронежцы сумели отразить набег литовцев и черкас и в память об этом учредили Алексеевский Акатов монастырь7. Таким образом, в начале XVII века инициатива строительства новых монастырей во многом исходила от тех социальных сил, которые сыграли решающую роль в прекращении Смуты, породив Нижегородское ополчение, — посадских и крестьянских «миров», городовых и уездных дворянских корпораций.
О прямой взаимосвязи между духовным преодолением последствий Смуты и расцветом монастырской жизни XVII века весьма убедительно писал французский исследователь Пьер Паскаль8. Он же отмечал, что монастыри того времени населялись не только монахами; иногда там было больше мирян — так называемых складников9. Для тех, кто пережил все ужасы Смуты, идеалом духовного и общественного устроения жизни становился монастырь, причем строгого общежительного типа.
Воцарившаяся с окончанием Смуты династия Романовых также провозгласила своей целью приведение страны к порядку, благоденствию, умиротворению и обновлению. Но все это могло по‑разному видеться из царского дворца и из боярского терема, из приказной палаты и монастырской кельи, из посадской или крестьянской избы…

Патриарх Никон.  Парсуна. Конец XVII века

В начале XVII столетия Российское государство было спасено не старинной родовой аристократией (потерявшей к тому времени свое правительственное значение)10 и не приказной бюрократией (еще не набравшей достаточного правительственного «веса»). Страну, народ и веру спасли местные «миры» — социальные структуры общи­нно‑­корпоративного типа, важнейшим принципом существования которых являлось соборное начало. Однако правительство сделало ставку на иные по своей социальной природе структуры: администра­тивно‑­бюрократические — приказные и воеводские. Именно под контроль воеводского правления в XVII веке постепенно ставятся посадские и уездные «миры». Зародившись как форма чрезвычайной власти на колонизуемых окраинах — в Поволжье, Сибири, воеводское управление с 1570–1580‑х годов стало периодически вводиться и на основной территории государства из‑за глубокого социально‑политического кризиса, вызванного неудачной Ливонской войной, а в первые два десятилетия XVII столетия в условиях непрерывной вооруженной борьбы с иностранными интервентами и своими собственными «ворами» из окраинного политического института превратились в повсеместный11.
Ступив в конце XVI века на путь бюрократизации, Московское государство с него уже не сворачивало и к середине века XVII, по вполне обоснованному мнению М. М. Богословского, уже могло называться са­мо­державно‑бюрократическим. Однако старинные традиции земского об­щин­но‑­корпоративного самоуправления далеко не сразу подчинились новому порядку. На протяжении всего XVII века исследователи отмечают многочисленные факты борьбы между местными земскими «мирами» и вое­вод­ско‑­приказным правлением, между общинным и бюрократическим началами государственной жизни12.
Причем борьба велась не только в со­ци­­аль­но‑­по­ли­ти­чес­кой, но и в культурно‑­идео­логической плоскости. На определенном этапе идеологическую проработку и обоснование программы ду­хов­но‑­по­ли­тического обновления русского общества взял на себя кружок «боголюбцев», или «ревнителей благочестия». «Речь шла ни о чем ином, как о превращении Московского государства в искренне‑принимаемое, под­лин­но‑­органичное христианское общество, что должно было касаться как внут­ренней политики, так и индивидуального поведения жителей»13. И, очевидно, это стремление находило понимание и благоприятный отклик в земских «мирах», выступавших усмирителями Смуты. Недаром же большинство участников «боголюбческого» кружка были нижегородцами по происхождению — это и протопоп Аввакум, и будущий Патриарх Никон (тогда еще единомысленные между собой), и Иларион, будущий епископ Рязанский, и Павел, будущий епископ Коломенский, и, наконец, Иларион — устроитель Флорищевой пустыни и будущий епископ Суздальский. Таким образом, родина Второго ополчения стала и родиной движения «ревнителей благочестия», которые на духовном поприще продолжили борьбу за преодоление Смуты14.

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию