Поиск
  • 21.06.2017
  • Свет памяти
  • Автор Татьяна Александровна Лаптева, Геннадий Радикович Якушкин

Свидетельства эпохи

Свидетельства эпохи

Свидетельства эпохи


М. В. Нестеров. Дмитрий царевич убиенный.  Холст, масло. 1898–1899 годыРоссийский государственный архив древних актов обладает уникальным собранием документов по истории Смуты, отличающихся большим разнообразием. Они позволяют нам проследить события и самой Смуты, и те, что ей предшествовали, вызвав на рубеже XVI–XVII веков династический и политический кризис.
Череду документов открывают розыскное дело о гибели в Угличе царевича Дмитрия Ивановича 15 мая 1591 года и дело о ссылке опальных бояр Романовых (1601). Угличское розыскное дело — это целый фонд в составе одной единицы хранения. Оно достаточно хорошо изучено: его научная публикация состоялась еще в 1913 году1. Дело значительно повреждено, имеются утраты листов в начале и конце. Некогда единый столп‑свиток позднее был расклеен. Хранилось дело в царском архиве, повреждения получило, вероятно, во время Смуты. О том, что оно подверг­лось утратам, упоминается в Описи архива Посольского приказа 1626 года: «Роспалося все и верха нет». Для свидетелей картина гибели Дмитрия была ясна еще в 1591 году:  «Тешилса де царевич у себя на дворе жильцы своими с робятки, тыкал ножем, а в те поры пришла на него немочь падучая, зашибло ево о землю и учало ево бити. Как де ево било, и в те поры он покололса по горлу ножем сам, и оттого он умер»2.
Дело об опальных Романовых3 включает в себя «наказные памяти» дьякам и приставам об их препровождении к месту ссылки, а также отчеты и указания о поведении сосланных. В отписке холмогорского воеводы Богдана Васильевича Воейкова Борису Годунову (не позднее 25 ноября 1602 года) упоминается о выдаче по царскому указу «изменнику» — насильно постриженному в монашество с именем Филарет Федору Никитичу Романову — скуфьи, рясы и шубы из монастырской казны, а также о разговорах с ним: «Да он же про твоих государевых бояр про всех говорил: не станет де их дело никоторое, нет де у них разумново, один де у них разумен Богдан Белской, к посольским и ко всяким делам добре досуж». Интересно, что Богдан Бельский впоследствии стал одним из самых последовательных сторонников Лжедмитрия I. Филарет тяжело переживал разлуку с семьей: «Лиха де на меня жена да дети, как де их помянешь, ино де што рогатиной в сердце толкнешь»4.
Здесь же находим любопытную характе­рис­тику Ф. Н. Романова, будущего Патриарха и отца первого государя из этой динас­тии. В монастыре он вел себя достаточно свободно: «И живет де старец Филарет не по монастырскому чину, всегды смеется неведомо чему и говорит про мирское житье, про птицы ловчие и про собаки, как он в мире жил, и к старцом жесток. <…> А ныне де в Великой пост у отца духовного тот старец Филарет не был, и к церкви и к тебе (игумену. – Авт.) уна прощанье не приходил».
Картину голода 1601–1602 годов во время правления Бориса Годунова показывает запись в приходно‑расходной книге Иосифо-Волоколамского монастыря: «Божиим изволением был во всей Русской земле глад великой: ржи четверть купили в три рубли, а еравого хлеба не было никакова, ни овощу, ни меду; мертвы ж по улицам и по дорогам собаки не проедали»5.
Наиболее яркими являются документы из личных канцелярий царей, носящие государственно‑правовой характер. Они содержат соответствующую времени титулатуру, имеют личные подписи монархов и печати. Уникальные документы из личной канцелярии Лжедмитрия I были захвачены во время майского восстания 1606 года. Это жалованные грамота и запись Лже­дмитрия I сандомирскому воеводе Юрию Мнишку и королю Сигизмунду III на еще не завоеванные им русские земли (июнь 1604 года). Составлены они на польском языке, имеют подписи «Дмитрей царевич» на польском и русском языках; к грамоте Ю. Мнишку приложена односторонняя печать с надписью «Божью милостию царевичь московский Дмитр. Иванович», а к грамоте королю Сигизмунду — печать в восковом ковчеге на голубом шелковом шнуре. Красновосковые печати имели и другие жалованные грамоты Лжедмитрия I (монастырям и частным лицам). В нижней части таких грамот на малиновом шнуре привешивалась круглая красновосковая печать: на одной стороне изображение всадника, поражающего копьем дракона, и надпись: «[Божи]ею милостию великий господарь [царь и великий кн]язь Дмитрей Ив[анович]»; на другой — изображение двуглавого орла и надпись: «[Всеа Русии] самодержец [и многих госп]одаръств гос­подарь и обладате[ль]». А. В. Лаврентьев замечает, что, «судя по всему, использование печати носило в практике работы канцелярии самозванца универсальный характер: ею скреплялись и официальные письма за рубеж (в русской практике этому служили «середние» печати), и жалованные грамоты («кормленная» печать)»6. В фонде  «Дела о самозванцах» хранятся и другие документы, связанные с семейством Мнишков: подлинные письма Лжедмитрия I и Лжедмитрия II Юрию Мнишку о коронации Лжедмитрия I и вступлении на престол Лжедмитрия II с подписями и печатями, подлинники писем Марины Мнишек отцу (на польском языке). Печать Лжедмитрия II имеет существенные отличия от печати первого самозванца. Существует легенда, что один из приближенных Лжедмитрия I, князь Г. И. Шаховской, завладел печатью во время событий мая 1606 года и затем увез ее в Путивль, куда был сослан. Впоследствии Шаховской передал печать новому претенденту на престол. Однако печать Лжедмитрия II является односторонней, также из красного воска. На ней изображен двуглавый орел со щитом на груди, на щите — всадник с копьем, поражающий дракона. Вокруг изображения надпись на русском языке: «Многих господарств господарь обаче всеа Руси самодержец». Искусно подделывал Лжедмитрий II и подпись своего предшественника: «Dmitr Сar». В том же фонде находятся и различные «росписи»: список Совета (Рады) при Лжедмитрии II, роспись драгоценных вещей, захваченных боярами у семейства Мнишек после убийства Лжедмитрия II. Архив Мнишков, включавший в себя грамоты и письма двух самозванцев и другие бумаги, всего 31 документ, увезенный в Польшу, был возвращен в Россию в 1732 году. В 1746‑м императрица Елизавета Петровна распорядилась отправить документы, связанные со Смутой и самозванцами, из Москвы в Петербург  (к тому времени их насчитывалось 54). Впоследствии они хранились в архиве Коллегии иностранных дел и составили единый фонд «Дела о самозванцах», в 1800 году описанный Н. Н. Бантыш-Каменским7.
Грамоты царя Василия Шуйского дошли до нас в основном в списках XVII века в рукописных сборниках, прежде всего в сборнике исторических повестей и документов о Смутном времени, составленном в конце XVII столетия и сейчас хранящемся в фонде «Рукописное собрание РГАДА». В сборник включены и судебно‑следственные документы начала царствования Шуйского. К ним относятся показания бывших секретарей Лжедмитрия I — Станислава и Яна Бучинских, а также Юрия Мнишка 1606 года, в том числе касающиеся вопроса о намерении самозванца ввести в России католичество.
О событиях указанного периода повествуют также свадебные чины Лжедмитрия I и Василия Шуйского (фонд «Исторические и церемониальные дела»), дающие представление о составе и иерархии царских приближенных. В боярском списке 1607 года среди стольников находим «Михаила Федорова сына Романова»8 — вряд ли кто‑либо мог предположить тогда, что это — будущий русский царь и основатель новой династии.
Немногочисленные законодательные материалы представлены еще одним важным документом XVIII века — переписанным рукой В. Н. Татищева текстом Уложения царя Василия Шуйского о крестьянах 9 марта 1607 года9. Обнаружение этого списка в середине XX столетия позволило пересмотреть ранее существовавшие мнения о недостоверности Уложения и подтвердить важность данного источника для характеристики нескольких этапов закрепощения крестьян в конце XVI — начале XVII века.

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию