restbet restbet tv restbet giriş restbet restbet güncel restbet giriş restbet restbet giriş restizle betpas betpas giriş pasizle betpas betpas giriş pasizle iskambil oyunları rulet nasıl oynanır blackjack nasıl oynanır

Поиск
  • 21.06.2017
  • Свет памяти
  • Автор Елена Николаевна Андреева, Екатерина Николаевна Андреева-Пригорина

Селезневка*

Селезневка*

Селезневка*


Екатерина Федоровна
Пригорина

Когда мы были маленькими, бабушки делились на две категории: «простые» и «дамочки».
«Простые» ходили в халатах или сарафанах, летом на голове — платок в цветочек, зимой два платка — белый, до бровей снизу, сверху, поверх — шерстяной. На ногах летом — тапочки на шерстяной носок, зимой — валенки. Варежки толстые, деревенской вязки. Чулки тоже толстые, в рубчик, «псивого» цвета, по выражению бабы Шуры. Сама она носила фильдеперсовые чулки со швом.
Старушки «из бывших» — «дамочки» — носили шляпки с остатками стекляруса, птицами, вишенками и перышками. В холод поверх — кружевная шалька, белая или серая. Зимой надевали остатки шубы или толстое пальто, иногда — с лисой на плечах. С одного плеча свисала голова, с другого — хвост. Такая лиса пугала меня зелеными стеклянными глазами и сухим кривым носом, когда «вылезала» проветриваться из бабушкиного сундука, где она ждала каких‑то «лучших времен». Некоторым «дамочкам» это и вправду придавало своеобразного «шапоклякского» шарма, но другие были так жалки, что слезы накипали.

Александра Федоровна Пригорина  и Петр Кириллович Муранов.  Фотография 1928 года

Летом «дамочки» ходили в костюмах, надетых на белую блузочку, — серых или коричневых. Юбка — с большой складкой спереди — «для шага». На груди — брошка. Были у некоторых целы и перчатки, или «митенки», виртуозно заштопанные.
Когда я увидела по телевизору старую английскую актрису Джоан Хиксон, игравшую мисс Марпл, я умилилась сходству. Но в то же время все в ней — от скромного пучка на затылке до башмаков — отзывалось такой основательностью, надежностью, а наши «дамочки» поражали смесью призрачности и внутреннего упрямства: «Неужели я буду так унижаться, чтобы гоняться за модой?!»
Учительницы относились к «дамочкам», независимо от социального происхождения, однако всякая игривость, вроде ягодок на шляпках, здесь исключалась.
Наша бабушка Екатерина Федоровна не относилась ни к одной категории. Она была человеком, который прочитал «все». Любила Анатоля Франса (читала по‑французски), в молодости играла в каких‑то пьесках на французских курсах. Прочитывала все книжные новинки и толстые литературные журналы. Решала любые кроссворды, математические и логические задачи. Словом, была умнее всех на нашем с сестрой небосклоне. На сороковой день после кончины бабы Кати от нее пришел очень своеобразный «привет» — заполненная ею открытка‑заказ на очередной том Томаса Манна.
А между тем, она работала на заводе и одевалась совсем как «простая» старушка. Носила зимой платок, толстые варежки, черное пальто с облезлым воротником, перешитое из нескольких, присланных АРА (American Relief Administration — Американская администрация помощи — организация, созданная в США после Первой мировой вой­ны с целью оказания продовольственной и иной помощи населению европейских стран, пострадавших в результате военных действий. В 1921 году в связи с голодом в Поволжье деятельность АРА была разрешена в СССР. — Прим. ред.). Еще у нее были боты — предмет моей зависти: черные, с крючками, застежками и шнурками. Не­обыкновенно ловкими движениями бабушка цепляла шнурки за крючки, а потом защелкивала застежку. Она спешила, чтобы побыстрее разогнуться, но я видела в ее движениях чистое высокое искусство.
Бабушка Катя ходила также на все выставки, новые фильмы и театральные премьеры. Сняв фартук, она надевала чистенькую крахмальную блузочку с «незаметными» штопками под бессмертный черный сарафан, заплетала две косички, закручивала их в клубочек на трех шпильках и говорила: «Ну, я вам больше не слуга, пошла в город» — нужно было понимать, что Селезневка — деревня.
Бабушка Катя и бабушка Шура постоянно бывали в Консерватории, иногда брали и меня. Бабушка Катя очень любила музыку, но специалистом считалась бабушка Шура — она в детстве училась играть на фортепьяно. Я потом играла на ее пианино и унаследовала ноты с надписями для домашних спектаклей, например: «Входит принц…»

Варечка Болдырева.  Фотография 1918 года

Работала баба Шура операционной сестрой, а потом сестрой‑хозяйкой в больнице через сутки. Поэтому она могла заснуть везде и всегда. Но крепче всего ей спалось в консерватории. В патетические моменты, когда весь оркестр гремел, она начинала похрапывать. Предательские, нечистые чувства охватывали меня. Я отползала к противоположной ручке кресла и смотрела «задумчиво» в другую сторону, вытягивая туда свое «астральное тело». А бабушка Катя чуть‑чуть теребила сестру за руку и шептала: «Шурочка, Шурочка», — без всякого возмущения. «Шурочка» просыпалась минуты на три, а потом опять засыпала. Так было всегда, но это никак не охлаждало любовь бабы Шуры к консерватории, а баба Катя никогда не пыталась коварно оставить ее дома.
В бабушке Кате было такое спокойное чувство внутреннего достоинства, что ни рабочий халат, ни бедная одежда, ни тяжелая работа на заводе не могли ни задеть, ни унизить ее, а главное, сделать ее такой, как все. «Не забывайся, ты мне не ровня», — пресекала она Катькины попытки «качать права». Без всяких внешних приемов и усилий баба Катя выделялась и отличалась от всех окружавших ее людей. В ней проглядывала особая стать, сразу выдававшая «человека с корнями».
Екатерина Федоровна была неверующей. Сейчас я бы сказала — агностиком. Мировоззрение ее было непоследовательно, но очень прочно. Когда я спросила, почему она не верит в Бога, бабушка ответила: «У нас в гимназии был такой смешной батюшка». Вероятно, батюшка проигрывал на фоне вдохновенных преподавателей естест­венной истории. Но, тем не менее, именно от бабы Кати я впервые услышала слово «грех». «Не играй с хлебом (я катала хлебные шарики) — это грех». Было понятно, что грех — не просто плохой поступок, а действие, выходящее за рамки человеческого мира, разрушающее что‑то в мироздании.
«Никогда не отговаривайся болезнью близких, а особенно детей. Помни: никакое сказанное слово не повисает в воздухе, каждое падает на чью‑то голову». «Не становись между мужем и женой». Библейскую истину, что все тайное становится явным, мы тоже узнали от бабушки. «Сколько веревочка ни вейся, а все кончик найдется», — часто приговаривала она.
Бабушка отличалась немногословностью и никогда не врала. Любое слово в ее устах звучало необычайно веско. «Не выкручивайся и не вертись (в смысле — «не ври»), говори все как есть». Не выносила она «лжи во спасение». Один случай был очень показателен в этом отношении. Катерина на даче, случайно оступившись, выплеснула себе в лицо только что кипевшую овсяную кашу. Лицо превратилось в сплошную рану. Папа срочно повез Катерину в Москву, но домой они попали около часа ночи. Тихонько во­шли в квартиру, решив до утра ничего бабушке не говорить, чтобы не волновать. Утром, как обычно, выйдя на кухню пить кофе, бабушка обнаружила там Катерину. Всегда спокойная, Екатерина Федоровна совершенно изменилась в лице: «Как вы посмели мне не сказать!!!» Мы никогда не видели ее такой потрясенной и возмущенной. Для нее было очевидно то, что сейчас мало кому понятно: любая ложь разрушает отношения.
Баба Катя четко и ясно планировала свою жизнь, свои нехитрые дела и неукоснительно придерживалась намеченного плана. Она никогда не торопилась, но всегда успевала сделать то, что наметила, руководствуясь правилами: «Не раскачивайся» и «Доводи дело до конца». Умела держать слово, данное самой себе. Например, бросила курить в тот день, когда умер муж, оставивший ее с несовершеннолетней дочкой на руках. До этого она курила десятилетиями и вспоминала, как во время войны готова была хлеб поменять на табак.

 

Можно подумать, что баба Катя жестко руководила нами. Нет, она давала нам свободы с избытком. Основным принципом воспитания было: «Пораскинь своим умом» или «Ну, давай рассуждать…» Она стремилась выработать в нас не безусловное послушание ей или кому бы то ни было, а способность принимать собственные решения и отвечать за них. Ждала от нас не безошибочности, а последовательности. Требовала, чтобы мы отвечали за собственный выбор.
Один из ее важнейших принципов — «Готовься к худшему» — вовсе не выражал пессимистических мрачных взглядов. Наоборот, то была готовность принять жизнь, бороться за нее, радоваться любому ее дару. Баба Катя радовалась тому, что из крана течет вода, в доме тепло, у детей и внуков есть еда и одежда. Но этим отнюдь не ограничивался бабушкин мир — он был сложный, полный впечатлений и умственных интересов. Жизнь духа она никогда не ставила на второе место после «насущных потребнос­тей», потому что это и была для нее самая насущная потребность.

 

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию