Поиск
  • 21.06.2017
  • Свет памяти
  • Автор Елена Николаевна Андреева, Екатерина Николаевна Андреева-Пригорина

Селезневка*

Селезневка*

Селезневка*


Екатерина Федоровна
Пригорина

Когда мы были маленькими, бабушки делились на две категории: «простые» и «дамочки».
«Простые» ходили в халатах или сарафанах, летом на голове — платок в цветочек, зимой два платка — белый, до бровей снизу, сверху, поверх — шерстяной. На ногах летом — тапочки на шерстяной носок, зимой — валенки. Варежки толстые, деревенской вязки. Чулки тоже толстые, в рубчик, «псивого» цвета, по выражению бабы Шуры. Сама она носила фильдеперсовые чулки со швом.
Старушки «из бывших» — «дамочки» — носили шляпки с остатками стекляруса, птицами, вишенками и перышками. В холод поверх — кружевная шалька, белая или серая. Зимой надевали остатки шубы или толстое пальто, иногда — с лисой на плечах. С одного плеча свисала голова, с другого — хвост. Такая лиса пугала меня зелеными стеклянными глазами и сухим кривым носом, когда «вылезала» проветриваться из бабушкиного сундука, где она ждала каких‑то «лучших времен». Некоторым «дамочкам» это и вправду придавало своеобразного «шапоклякского» шарма, но другие были так жалки, что слезы накипали.

Александра Федоровна Пригорина  и Петр Кириллович Муранов.  Фотография 1928 года

Летом «дамочки» ходили в костюмах, надетых на белую блузочку, — серых или коричневых. Юбка — с большой складкой спереди — «для шага». На груди — брошка. Были у некоторых целы и перчатки, или «митенки», виртуозно заштопанные.
Когда я увидела по телевизору старую английскую актрису Джоан Хиксон, игравшую мисс Марпл, я умилилась сходству. Но в то же время все в ней — от скромного пучка на затылке до башмаков — отзывалось такой основательностью, надежностью, а наши «дамочки» поражали смесью призрачности и внутреннего упрямства: «Неужели я буду так унижаться, чтобы гоняться за модой?!»
Учительницы относились к «дамочкам», независимо от социального происхождения, однако всякая игривость, вроде ягодок на шляпках, здесь исключалась.
Наша бабушка Екатерина Федоровна не относилась ни к одной категории. Она была человеком, который прочитал «все». Любила Анатоля Франса (читала по‑французски), в молодости играла в каких‑то пьесках на французских курсах. Прочитывала все книжные новинки и толстые литературные журналы. Решала любые кроссворды, математические и логические задачи. Словом, была умнее всех на нашем с сестрой небосклоне. На сороковой день после кончины бабы Кати от нее пришел очень своеобразный «привет» — заполненная ею открытка‑заказ на очередной том Томаса Манна.
А между тем, она работала на заводе и одевалась совсем как «простая» старушка. Носила зимой платок, толстые варежки, черное пальто с облезлым воротником, перешитое из нескольких, присланных АРА (American Relief Administration — Американская администрация помощи — организация, созданная в США после Первой мировой вой­ны с целью оказания продовольственной и иной помощи населению европейских стран, пострадавших в результате военных действий. В 1921 году в связи с голодом в Поволжье деятельность АРА была разрешена в СССР. — Прим. ред.). Еще у нее были боты — предмет моей зависти: черные, с крючками, застежками и шнурками. Не­обыкновенно ловкими движениями бабушка цепляла шнурки за крючки, а потом защелкивала застежку. Она спешила, чтобы побыстрее разогнуться, но я видела в ее движениях чистое высокое искусство.
Бабушка Катя ходила также на все выставки, новые фильмы и театральные премьеры. Сняв фартук, она надевала чистенькую крахмальную блузочку с «незаметными» штопками под бессмертный черный сарафан, заплетала две косички, закручивала их в клубочек на трех шпильках и говорила: «Ну, я вам больше не слуга, пошла в город» — нужно было понимать, что Селезневка — деревня.
Бабушка Катя и бабушка Шура постоянно бывали в Консерватории, иногда брали и меня. Бабушка Катя очень любила музыку, но специалистом считалась бабушка Шура — она в детстве училась играть на фортепьяно. Я потом играла на ее пианино и унаследовала ноты с надписями для домашних спектаклей, например: «Входит принц…»

Варечка Болдырева.  Фотография 1918 года

Работала баба Шура операционной сестрой, а потом сестрой‑хозяйкой в больнице через сутки. Поэтому она могла заснуть везде и всегда. Но крепче всего ей спалось в консерватории. В патетические моменты, когда весь оркестр гремел, она начинала похрапывать. Предательские, нечистые чувства охватывали меня. Я отползала к противоположной ручке кресла и смотрела «задумчиво» в другую сторону, вытягивая туда свое «астральное тело». А бабушка Катя чуть‑чуть теребила сестру за руку и шептала: «Шурочка, Шурочка», — без всякого возмущения. «Шурочка» просыпалась минуты на три, а потом опять засыпала. Так было всегда, но это никак не охлаждало любовь бабы Шуры к консерватории, а баба Катя никогда не пыталась коварно оставить ее дома.
В бабушке Кате было такое спокойное чувство внутреннего достоинства, что ни рабочий халат, ни бедная одежда, ни тяжелая работа на заводе не могли ни задеть, ни унизить ее, а главное, сделать ее такой, как все. «Не забывайся, ты мне не ровня», — пресекала она Катькины попытки «качать права». Без всяких внешних приемов и усилий баба Катя выделялась и отличалась от всех окружавших ее людей. В ней проглядывала особая стать, сразу выдававшая «человека с корнями».
Екатерина Федоровна была неверующей. Сейчас я бы сказала — агностиком. Мировоззрение ее было непоследовательно, но очень прочно. Когда я спросила, почему она не верит в Бога, бабушка ответила: «У нас в гимназии был такой смешной батюшка». Вероятно, батюшка проигрывал на фоне вдохновенных преподавателей естест­венной истории. Но, тем не менее, именно от бабы Кати я впервые услышала слово «грех». «Не играй с хлебом (я катала хлебные шарики) — это грех». Было понятно, что грех — не просто плохой поступок, а действие, выходящее за рамки человеческого мира, разрушающее что‑то в мироздании.
«Никогда не отговаривайся болезнью близких, а особенно детей. Помни: никакое сказанное слово не повисает в воздухе, каждое падает на чью‑то голову». «Не становись между мужем и женой». Библейскую истину, что все тайное становится явным, мы тоже узнали от бабушки. «Сколько веревочка ни вейся, а все кончик найдется», — часто приговаривала она.
Бабушка отличалась немногословностью и никогда не врала. Любое слово в ее устах звучало необычайно веско. «Не выкручивайся и не вертись (в смысле — «не ври»), говори все как есть». Не выносила она «лжи во спасение». Один случай был очень показателен в этом отношении. Катерина на даче, случайно оступившись, выплеснула себе в лицо только что кипевшую овсяную кашу. Лицо превратилось в сплошную рану. Папа срочно повез Катерину в Москву, но домой они попали около часа ночи. Тихонько во­шли в квартиру, решив до утра ничего бабушке не говорить, чтобы не волновать. Утром, как обычно, выйдя на кухню пить кофе, бабушка обнаружила там Катерину. Всегда спокойная, Екатерина Федоровна совершенно изменилась в лице: «Как вы посмели мне не сказать!!!» Мы никогда не видели ее такой потрясенной и возмущенной. Для нее было очевидно то, что сейчас мало кому понятно: любая ложь разрушает отношения.
Баба Катя четко и ясно планировала свою жизнь, свои нехитрые дела и неукоснительно придерживалась намеченного плана. Она никогда не торопилась, но всегда успевала сделать то, что наметила, руководствуясь правилами: «Не раскачивайся» и «Доводи дело до конца». Умела держать слово, данное самой себе. Например, бросила курить в тот день, когда умер муж, оставивший ее с несовершеннолетней дочкой на руках. До этого она курила десятилетиями и вспоминала, как во время войны готова была хлеб поменять на табак.

 

Можно подумать, что баба Катя жестко руководила нами. Нет, она давала нам свободы с избытком. Основным принципом воспитания было: «Пораскинь своим умом» или «Ну, давай рассуждать…» Она стремилась выработать в нас не безусловное послушание ей или кому бы то ни было, а способность принимать собственные решения и отвечать за них. Ждала от нас не безошибочности, а последовательности. Требовала, чтобы мы отвечали за собственный выбор.
Один из ее важнейших принципов — «Готовься к худшему» — вовсе не выражал пессимистических мрачных взглядов. Наоборот, то была готовность принять жизнь, бороться за нее, радоваться любому ее дару. Баба Катя радовалась тому, что из крана течет вода, в доме тепло, у детей и внуков есть еда и одежда. Но этим отнюдь не ограничивался бабушкин мир — он был сложный, полный впечатлений и умственных интересов. Жизнь духа она никогда не ставила на второе место после «насущных потребнос­тей», потому что это и была для нее самая насущная потребность.

 

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию