Поиск

«Завидная судьба»

«Завидная судьба»

«Завидная судьба»


Уважаемая редакция!

 

В 2011 году я навестил в Санкт-Петербурге своего друга Валерия Сергеевича Калачева. Он коллекционер, историк и почти всю сознательную жизнь занимается собирательством старины. Об Отечественной войне 1812 года у него есть много интересного.
Посидели, выпили по рюмашке, поговорили. Валерий Сергеевич достал с полки увесистую папку, вынул из нее бумагу и прочитал — это была копия распоряжения от 7 сентября 1812 года императора Александра I «О наивозможно лучшем содержании пленных», исполнение которого возлагалось на местные власти и жителей.

Жан Батист Николя Савэн (Николай Андреевич Савин).  Рисунок автора с копии архивной фотографии, предоставленной В. С. Калачевым

— Ну‑у, — только и вымолвил я удивленно, — 7 сентября? Что же, почти в день Бородинской битвы царь издал такую бумагу?
— Да, как видишь, — улыбнулся Валерий Сергеевич.
— И чем это было вызвано?
— Думается, одним… извечным русским гуманизмом, — опять улыбнулся Валерий Сергеевич. — У нас ведь во все войны с пленными обращались как нигде мягко — национальная черта!.. А вот копия еще одного любопытного документа. Это фрагмент воспоминаний помещика Данского уезда Рязанской губернии некоего графа Толстого — правда, Д. Н. К сожалению, уцелели всего три странички. Тем не менее… Вот как он вспоминал то, что, будучи отроком, видел в 1812 году:
«Скоро вместо наших войск стали показываться партии пленных. Одна из них расположилась в нашем уезде. Помещики наши разобрали пленных офицеров себе. Отец мой взял пехотного поручика Р. Я помню этого полунагого, покрытого лохмотьями француза, которого отец одел с ног до головы и принял в семействе как друга. Я помню, как отец внушал нам, детям, беспощадную вражду к врагам отечества, когда они встречаются с оружием, и христианскую любовь к человеку, которого война поставила вне возможности вредить нам. В этом заключается та высокая философия, истекающая из глубинно‑религиозного начала, которым проникнута Россия. <…>
Между тем партии пленных проходили мимо нас чаще и многочисленнее; отец кормил их на нашем дворе. <…>
Крестьяне, и наши, и окрестные, смотрели на это без всякого чувства злобы <…> и, сочувствуя их бедствиям, оправдывали их тем, что они люди невольные: «Не сами пришли, Бонапарт привел».
Одним из центров сосредоточения французских военнопленных стала Рязань. 200 человек, в том числе бригадный генерал Шарль Август Бонами, прибыли туда уже в сентябре — сразу после Бородинского сражения. К октябрю в Рязани насчитывалось уже семь тысяч неприятельских солдат и офицеров. Относиться к ним местным властям предписывалось гуманно. В моем архиве имеется копия распоряжения рязанского губернатора И. Я. Бухарина Ряжскому земскому суду, датированного ноябрем 1812 года: французских военнопленных «содержать в пути сколько можно человечнее и предохранять от болезней. <…> Где только будет замечен каковой чиновник в неисполнении с пленными своих обязанностей, будет преследован как недостойный звания русского чиновника и потому ни в какой службе терпим не будет. На личную ответственность членов земского суда оставляется внушить жителям и особенно волостным главам и старостам при проводе пленных отводить им лучшие квартиры, расставлять людей в оных сколь возможно просторнее».
Конечно, содержание пленных оказалось тяжким бременем для местного населения, и без того разоренного и измученного войной. Например, городской голова Рязани купец Рюмин за три месяца истратил на это более 100000 тысяч рублей! А всего у нас в плену оказалось от 100 до 200 тысяч представителей «Великой армии»! Естественно, что быстрее всего с ними находили общий язык представители нашей социальной верхушки: ведь русские дворяне воспитывались на образцах французской культуры. Немало пленных скопилось и в Орле. Местом их общения с русским дворянством стал дом
помещика А. А. Плещеева — одного из ближайших друзей Н. М. Карамзина. Бывал в этом доме и В. А. Жуковский, только что приехавший из действующей армии. Он быстро сошелся с генералом Бонами, переведенным сюда из Рязани. Многие военнопленные приняли русское подданство и навсегда остались жить в России.
В 1887 году Санкт-Петербургский историк Константин Адамович Военский оказался в Саратове и там услышал, что в городе на Грошовой улице в маленьком домике доживает свой век один из французских военнопленных 1812 года, бывший лейтенант наполеоновской армии Жан Батист Николя Савэн — Николай Андреевич Савин. Ему более 120 лет! Военский тут же отправился по данному ему адресу и нашел там еще весьма живого старичка в старомодном сюртуке и с ленточкой ордена Почетного легиона в петлице. Несмотря на свой Мафусаилов возраст, старичок пребывал в здравом уме и, главное, в твердой памяти. На вполне естественный вопрос изумленного Военского он с гордостью ответствовал, что долголетие его объясняется воздержанием от излишеств и постоянным ежедневным трудом. При этом процитировал Горация:

Еще мальчиком многое перенес и трудился.
Потел и мерз, воздерживался от страстей и вина.

В домишке все дышало культом Наполеона. На стенах, на столе, на подоконниках — портреты императора. В крошечной гостиной висел акварельный портрет Наполеона работы самого Савина. Указывая на него, Николай Андреевич принял стойку «смирно» со словами: «Вот человек, которому я посвятил лучшие годы своей жизни и память о котором для меня является священной!» И далее рассказал о себе.
Жан Батист Николя Савэн родился в Руане 17 апреля 1768 года. Его отец Андре Савэн при Людовике XV служил в королевской гвардии, а затем в дворцовом ведомстве. Воспитывался мальчик у двоюродного деда по матери в Туре, а после его определили в иезуитскую коллегию этого города. В сентябре 1792 года уже юношей Николя приезжает в Париж, но в живых своих родителей не застает — отец погиб во время штурма дворца Тюильри восставшим народом, мать пропала без вести. Почти два года он прожил в столице у знакомых, постоянно находясь под угрозой ареста как сын роялиста. Потом уехал к брату в Руан.
В 1798 году объявили набор добровольцев в английскую военную экспедицию. Николя вступает в армию. Но его кавалерийский полк вдруг посылают в Египет. А далее Николя Савэн участвует во всех битвах наполеоновских войн. В 1809 году в составе войск генерала Ланна он оказывается в Испании. При осаде Сарагосы был ранен, получил орден Почетного легиона. Попал в плен к испанцам, бежал. Скитался с товарищами по горам и глухим ущельям, питаясь только травами да фруктами. В числе немногих ему
удалось выжить.
Летом 1812 года уже лейтенант 2‑го гусарского полка Николя Савэн в составе войск корпуса маршала Нея отправился в русский поход. В плен его взяли казаки атамана Платова при переправе через Березину. Сначала он оказался в Ярославле, затем в Саратове. На хлеб зарабатывал уроками фехтования для офицеров местного гарнизона. Со временем сдал экзамен на право преподавания французского языка. Родных во Франции у него не осталось, и он решил из России не уезжать. Женился, в семье
родилась дочь.
В 1874 году Николаю Андреевичу исполнилось 106 лет. Сочтя этот возраст для себя «пенсионным», он удалился на покой. Купил маленький домик и поселился там со своей дочерью (жена к тому времени умерла). Занялся рисованием, возделыванием огорода; ежедневно совершал неторопливые пешие прогулки. Так и жил — тихо, незаметно, пока в газете «Новое время» не появилась статья К. А. Военского о нем. К Николаю Андреевичу зачастили журналисты, писатели, историки, представители власти. Бывший пленный всех радушно принимал и с готовностью делился воспоминаниями. Вспомнили о нем и на родине: французское правительство наградило его медалью Святой Елены, учрежденной Наполеоном III в 1857 году для оставшихся к тому времени в живых ветеранов армии Наполеона. О Н. А. Савине много писала русская пресса; французская диаспора в России издала о своем земляке брошюру. Умер он 29 ноября 1894 года, прожив 126 лет, 7 месяцев и 12 дней…
— Завидная судьба, не правда ли? — завершил свой рассказ Валерий Сергеевич. — Столько пройдено, столько перевидано, столько перечувствовано…

Виктор Сергеевич Ом.
Москва