Поиск

Москва и Наполеон

Москва и Наполеон

Москва и Наполеон


В Отечественной войне 1812 года есть нечто чудесное, некое невероятное превращение, которое магнетизировало современников и которое и теперь еще завораживает. Это связано с внезапной переменой военного счастья Наполеона по выходе французов из Москвы.
«Оборот, который приняла война, есть неудобопонятный», — пишет 17 декабря 1812 года дежурный генерал 1‑й армии П. А. Кикин государственному секретарю А. С. Шишкову и в том же письме выдвигает идею о сооружении в Москве храма‑памятника Христу Спасителю1.
Действительно, превращение, происшедшее с наполеоновской армией за время ее пребывания в Москве, было поразительно. В своем стремительном бегстве она теряла орудия, людей, обозы с награбленным имуществом, а вмес­те с этим — и боеспособность, и, что стало заметно всем, гениальность своего полководца. 3 ноября 1812 года накануне боев под Красным, где «Великая армия» потерпела сокрушительное поражение, М. И. Кутузов писал жене: «Бонапарте неузнаваем. Порою начинаешь думать, что он уже больше не гений. Сколь беден род человеческий!»2
Почти то же самое — и даже в тот же самый день! — пишет простой русский офицер: «Чем больше размышляю, тем непонятнее кажется мне сие отступ­ление, которое не было следствием потери главного сражения, но предпринято без всякого приготовления; думать надобно, что причиною оного было какое‑нибудь непредвиденное приключение. Какое отступление! Не видно, чтоб оно совершаемо было под начальством великого полководца; беспорядок, смятение, недостаток господствуют во французской армии с первого дня сей ретирады»3.
Спонтанность наполеоновского отступления, как и утрата Наполеоном полководческих качеств, не могли не вызывать удивления у современников. Достаточно сказать, что за месяц «московского сидения» оккупанты не удосужились даже подковать своих лошадей, чтобы подготовиться к зимней кампании. В результате на возвратном пути вся их кавалерия была потеряна, а с ней вместе — и артиллерия, лишившаяся конной тяги. В каком же смятении должен был находиться полководец, если не позаботился о столь насущных вещах!
Сам Наполеон, вспоминая в ссылке о «русской кампании», утверждал: «Во всей этой войне я находился под влиянием дурного гения, порождавшего в решительные минуты препятствия, которые не могли быть предусмотрены»4.
Где же и когда «дурной гений» вмешался в планы Наполеона? Разве занятие Москвы не находилось в согласии с его, Наполеона, планами? Хотя сегодня французские авторы и пытаются уверить нас в том, что он не хотел идти на Москву5, факты свидетельствуют: именно Москва являлась стратегической целью всей «русской кампании». Об этом Наполеон заявлял прямо и не раз. Послушаем.
«Я иду в Москву и в одно или два сражения все кончу. Император Александр будет на коленях просить мира. Я сожгу Тулу и обезоружу Россию. Меня ждут там. Москва сердце Империи; без России континентальная система есть пус­тая мечта», – говорит Наполеон французскому посланнику в Варшаве аббату де Прадту накануне вторжения в Россию6.
А вот что Наполеон сказал посланцу императора Александра I генералу А.Д. Балашову в самом начале войны в Вильно: «Я пришел, чтобы раз навсегда покончить с колоссом северных варваров. <…> Надо отбросить их во льды, чтобы в течение 25 лет они не вмешивались в дела цивилизованной Европы. <…> Мир я подпишу в Москве. <…> Цивилизация отвергает этих обитателей севера. Европа должна устраиваться без них»7. И затем в Смоленске генералу П. А. Тучкову, плененному в сражении при Валутиной горе: «Не лучше ли трактовать о мире прежде потери баталии, чем после? Да и какие последствия будут, если сражение вами проиграно будет? Последствия те, что я займу Мос­кву, и какие б я меры ни принимал к сбережению ее от разорения, никаких достаточно не будет: завоеванная провинция или занятая неприятелем столица похожа на девку, потерявшую честь свою. Что хочешь после делай, но чести возвратить уже невозможно. Я знаю, у вас говорят, что Россия еще не в Мос­кве, но это же самое говорили и австрийцы, когда я шел на Вену, но когда
я занял столицу, то совсем другое заговорили. И с вами то же случится. Столица ваша Москва, а не Петербург. Петербург не что иное, как резиденция, настоящая же столица России — Москва»8.
Отсюда понятно, что захват Москвы имел для Наполеона особый смысл — тем самым он хотел, что называется, показать России ее место — за пределами Европы, в буквальном смысле заставить нас признать своей настоящей столицей Москву — столицу допетровской Руси, древней Московии, «скифов», расположенную «во льдах Сибири» и чуждую Европе. По существу, то был антипетровский проект: вернуть Россию в допетровское состояние, вытеснить ее из европейского политического и культурного пространства и, более того, подчинить ее диктату политической системы, созданной европейским лидером — Наполеоном. Со всей определенностью это провозглашено в воззвании Наполеона к войскам накануне вторжения: «положить конец пятидесятилетнему кичливому влиянию России на дела Европы»9.
Вот почему, повторяем, Москва и только Москва могла быть и была целью «русской кампании» Наполеона!
Что ж, вот он в Первопрестольной (опустим предшествующий период военных действий). Казалось бы, цель достигнута. И что же? Москва сгорает прямо у него на глазах! Подобного Наполеон, конечно, никак не ожидал. Вот где только начинается «влияние дурного гения, порождавшего в решительные минуты препятствия, которые не могли быть предусмотрены», — в Москве. Однако еще целый месяц Наполеон «из упрямства» (выражение Кутузова) продолжает сидеть в сгоревшей Москве, демонстративно игнорируя факт сожжения русскими своей столицы и пытаясь представляться победителем. Тщетно! С каждым днем это «московское сидение» все больше сбивается на карикатуру: мира русские не дают и, по‑видимому, не желают; окружающее пепелище совсем не похоже на почетный трофей. «Великая армия» все больше напоминает банду мародеров, а ее предводитель не знает, что делать, чтобы с достоинством, сохранив лицо, выйти из создавшейся ситуации.
А пока Наполеон пребывал в прострации, русские показали, кто являлся хозяином положения на самом деле, — 6 октября при Тарутине разбили авангард «Великой армии» под командованием Мюрата. Известие об этом словно вывело Наполеона из забытья. Он вдруг ясно увидел, что Москва — не что иное, как ловушка, в которую заманил его Кутузов, и что, сидя в ней, он только даром потерял время. Между тем ему ли было не знать: «Потеря времени на войне невозместима»10. Наполеон бросается вон из Москвы, гонимый предчувствием грозящей катастрофы… но игра уже сделана! При Малоярославце, где русская армия преграждает французам дорогу, Наполеон уже не находит себя способным на сражение. «Этот дьявол Кутузов не получит от меня новой битвы!» — произносит он в сердцах и в первый и единственный раз в своей жизни от битвы уклоняется, ища теперь спасения в бегстве…
Итак, вместо радости победы Москва подарила Наполеону горечь сокрушительного поражения, определившего к тому же всю его дальнейшую судьбу. Тут уместно будет спросить: как же могло случиться, что стратегическая цель, которую Наполеон перед собой ставил, к которой он стремился от самых границ России и которой он все‑таки достиг, то есть захват Москвы, — почему достижение этой цели обернулось результатом, абсолютно противоположным ожидаемому? Чего в занятии Москвы не дал предусмотреть Наполеону «дурной гений»? Неужели виной всему оказался «великодушный пожар», который Наполеон, говоря словами Пушкина, «предузнать не смог»?
Нет, не только. Было еще одно обстоятельство — его Наполеон тоже «предузнать не смог», то есть имел все основания отнести опять‑таки на счет «дурного гения»: ему, Наполеону, не удалось разбить русскую армию в генеральном сражении при Бородине. Теперь это обстоятельство обрело свое настоящее значение. Вот где только сказался результат Бородинской битвы — в Москве!
Споры о том, кто же победил при Бородине — мы или французы, — занятие праздное и бесплодное, ибо результат победы (а победа имела место!) на тот момент не был очевиден. Он становится очевиден там, где каждая из сторон в нем более всего нуждалась, — в Москве, и этот результат — не в пользу французов. Для Наполеона Бородинское сражение оказалось сражением с «отложенным концом», какого еще не бывало в его практике, и концом тем более разительным, что он, Наполеон, осознал его тогда, когда менее всего был к этому готов, — в Москве. Вот где Наполеону довелось в полной мере осознать коварство Кутузова при уступке ему Москвы; вот где Кутузов стратегически переиграл Наполеона!
Впоследствии, в ссылке, Наполеон будет утверждать: «В Москве весь мир уже готовился признать мое превосходство: стихии разрешили этот вопрос»11. Но это всего лишь слова. Ведь стоило только русской армии не признать «превосходства» Наполеона — и это превосходство отказался признавать «весь мир». «Стихии» же были потом…

* * *

Потрясение 1812 года имело для русского народа значение национального катарсиса, разрешившегося московским пожаром, после чего никакое примирение с противником сделалось уже невозможным. С. Н. Глинка был совершенно прав, когда говорил, что с той минуты, как Наполеон вошел в Москву, он вступил в бой со всем русским народом. Пожар Москвы как свидетельство решимости и непримиримости русского народа не мог не иметь нравственного влияния на противника, и именно в этом следует прежде всего искать причину расстройства, обнаружившегося в наполеоновской армии сразу же по выходе ее из Москвы.
Москва исчерпала весь стратегический ресурс Наполеона, сделав бесплодными его усилия достичь своей цели. После Москвы «русская кампания» уже не имеет военного решения, оставляя Наполеону лишь надежду на спасение. Вот почему после Москвы Наполеон и его армия перестают быть прежними… И теперь мы можем назвать «дурного гения» Наполеона — это патриотизм русского народа и доблесть русской армии во главе с М. И. Кутузовым.

 

1Москвитянин. 1846. Ч. 1. №  1. С. 160.
2Фельдмаршал Кутузов. Документы, дневники, воспоминания. М., 1995. С. 251.
3Сын Отечества. 1812. №  7. С. 39.
4Цит. по: Веймарн Ф. В. Барклай де Толли и Отечественная война 1812 года // Русская старина. 1912. №  8. С. 326.
5Автор этой идеи — покойный Фернан Бокур (1921–2005).
6Цит. по: Дубровин Н. Ф. Русская жизнь в начале XIX века. СПб., 2007. С. 557–558.Любопытно, что тому же де Прадту довелось первому услышать и знаменитые слова Наполеона, сказанные по возвращении из России: «От великого до смешного — один шаг».
7Коленкур А. Поход Наполеона в Россию. Смоленск, 1991. С. 81–82.
8Цит. по: Отечественная война 1812 года. Сборник документов и материалов. Л.-М., 1941. С. 52.
9Цит. по: Савелов Л. М. Московское дворянство в 1812 году. М., 1912. С. 89.
10Наполеон Бонапарт. Египетский поход. СПб., 2000. С. 176.
11Максимы и мысли узника Святой Елены. СПб., 1995. С. 72.