Поиск

Дневник, веденный в Москве в сентябре и октябре 1812 года

Дневник,  веденный в Москве  в сентябре и октябре  1812 года

Дневник, веденный в Москве в сентябре и октябре 1812 года


От редакции
Предлагаемый вниманию читателей «Московского журнала» «Дневник» относится к числу малоизвестных мемуарных материалов: он публиковался только однажды — в 1858 году («Библиографические записки». М., 1858. № 18. Стлб. 557–576), но представляет исключительный интерес. Это едва ли не единственный документ, подробно описывающий почти весь период французской оккупации Москвы и дающий наглядную картину поистине нечеловеческих условий, в которые были поставлены жители Первопрестольной действиями и поведением «европейцев», любящих, как тогда, так и теперь, похваляться своей «просвещенностью». «Дневник», напротив, со всей очевидностью свидетельствует о нравственном превосходстве русских людей над незваными гостями — свидетельствует тем убедительнее, чем менее пишущий рассчитывал на пропагандистский эффект. Автор «Дневника» не установлен. Судя по всему, он принадлежал к старшему чиновничеству. Мы отмечаем в этом московском жителе, наряду с по‑человечески понятными слабостями, высокое личное мужество и чувство собственного достоинства. Чего стоит, например, эпизод, когда он, находясь среди неприятельских вояк, трижды отказывается произнести здравицу в честь Наполеона и трижды произносит ее в честь императора Александра I. Мы видим, далее, самоорганизацию безоружных русских людей, противостоящих вооруженным шайкам захватчиков. Мы, наконец, ясно понимаем: Наполеон, принужденный сидеть в Москве, ничего не выигрывает; народ, не приемлющий чуждую власть, победить невозможно; дни наполеоновской армии, как и ее предводителя,
уже сочтены.
Текст печатается с незначительными сокращениями. Авторские орфография и пунктуация в основном сохранены.

Вступление французской армии в Москву.  Гравюра 1810-х годов

 

Понедельник, т. е. 2‑го сентября. По утру с самой зари началось шествие из‑за Дорогомилова мосту чрез Москву российской армии; сперва шла артиллерия, потом попеременно то пехота, то конница, и беспрерывно шла до исходу четвертого часа пополудни; и как только кончилась, то за пятами оной вступать начала неприятельская конница (чему зрители не скоро верили и называли вспомогательною какой‑либо союзной державы, как о том слух в народе носился), которой сперва прошло не более, как полка два; тут пошла пехота с музыкою и с распущенными знаменами. Тут я оцепенел, смот­реть более не мог, побежал в дом, где сказал о том домашним. Жена, дети, внучаты и прислужницы затрепетали от ужаса и плакали горько, иные проводили время в обмороках, и так сидели все почти как полумертвые. Не прошло двух часов, как против дому моего неприятельские уланы ограбили на мостовой мущину и женщину, отняв у последней бывшие <…> в сумке ассигнации и серебро до полутораста рублей. А как только наставать начала ночь, сделался пожар в Китае‑городе, а после услышали, что зажжена, идучи от Спасских ворот, за Лобным местом правая сторона лавок, и пожар увеличился, простер пламя к Москворецкому мосту и к Яузе и за оную, и продолжался во всю ночь. В сие время было в Москве так светло, что хочешь делай! и те ж уланы неприятельские стали по соседству у господских домов ломать вороты, иные им были отперты, другие сами разломали; по входе в покои начался стук, ломка и крик русских, и продолжался часа два или в самую полночь, а после все умолкло, кроме пожара. В оное время мы в доме никто не спали. На другой день от соседей услышали, что и у моего дому злодеи стучали; однако мы не слыхали, да и собаки не лаяли, и были точно сонные или больные.
Вторник, т. е. 3‑е число. С утра до 3‑го часа особливого ничего видно не было, но в третьем часу виден был за Каменным мостом вдоль Болота чрезвычайной пожар и дым клубился кверху страшным образом, и продолжался как тот день, так и ночь, и зарево видно было к Таганке. А между тем мимо двора моего часу в 4‑м проехало конногвардейцев человек до пятидесяти. Потом вскоре принес диакон объявление к московским обывателям, печатанное на французском языке с переводом русским, чтоб обыватели подали по утру, т. е. в среду, к генералу Дюронелю (назначенному комендантом «Мос­квы и московской провинции». — Прим. ред.) рапорты: во‑первых, у кого есть хлеб всякого рода; во‑вторых, кто вещи, принадлежащие казне, вывез из Москвы и куды; в‑третьих, у кого какое есть воинское оружие — приносили бы все без изъятия к тому же генералу; в‑четвертых, где казенные и партикулярные мучные магазины; и напоследок, в‑пятых, нет ли у кого из обывателей русских военнослужащих, коих представить к тому же генералу. И в то время все было спокойно, но только слышан был звон при некоторых церквах, а ночью часу в 10‑м пошли неприятели разбивать дома напротив моего. У госпожи Хомяковой выломили вороты, а у Лукиной по необычайному стуку <…> отворены; вытащили они из обоих домов по женщине или девке — неизвестно, били их палашами, сняли с них верхнее платье, таскали за волосы, а потом стащили и самые рубахи, поволокли — куда неизвестно; крик, стон наполняли тщетно воздух, но пособия ниоткуда не было и быть не могло, поелику такое неприятелей было множество, что беспрестанно часу до 1‑го по полуночи ходили, кричали, стучались и у моего двора, но мало и так, что я не слыхал по случаю от домашних вопля и стенания; а делать было нечего: объяты были страхом.

Французы в Москве в 1812 году. Литография Германа
Среда, 4‑го. В первом часу пополуночи зажгли неприятели по близости моего дому, и именно двора за три, во многих мес­тах, и пламя так скоро распространилось, что уже искры показались падающими к моему дому. Тут что было делать? Неприятели бегали по улицам взад и вперед и русским даже у своих домов быть запрещали, отгоняли, а кольми паче гасить пожар. В сие время я с семейством моим, состоящим в 14 человеках, где жена моя, дочь замужняя были крайне больны, зачем и из Москвы выехать не могли, да тут же были малолетные: одному было 6‑ть недель, другому другой год, а третьему 7‑й год, все сии спали, — забравши только их и больных, а больше ничего, из дому выбежали и бежали в беспамятстве чрез Пречистенку, Остоженку к Зачатейскому монастырю и вниз близь оного к Москве‑реке, дабы избавиться от огня и от неприятелей. Но еще к горшему мучению попались к объездным неприятелям беспардонным под караул, из коих один, коего хотя со слезами просили оставить нас на месте том, но он взял и повел наше семейство по другому переулку на Остоженку, прибавя к нам еще набранных таким же образом человек до пятнадцати. Повели по Остоженке; в числе нашей толпы [был] нашего квартала квартальной офицер Василий Егоров, а по прозванию не упомню, с двумя женщинами, а прочих никого не знаю; и лишь только ведомые поверстались против дому генерала Кнорринга, тут стоявшие дворовые его люди тотчас покликали провожавшего нас беспардонного переднего, объявив ему, что у них пива и хлеба довольно, то он тотчас, будучи на лошади, бросился к ним в дом. Семейство мое, разделясь в беспамятстве на двое: зять, дочь с детьми, регистратор Яков Цветков с моим сыном побежали по Остоженке к Успенской церкви и за нею там скрылись; я с женою, дочерью‑девицею, двумя девками побежали в переулок к Зачатейскому монастырю, и жену больную тащили уже волоком. В переулке увидели у одного дому дворника, стоявшего на крыльце, просили для Бога пустить нас к себе, которой к себе и пустил и дал нам окончить ночь. Итак, мы от сильного пожара по близости сего дома были под огнем, и прошедшие дни понедельник и вторник не пили, не ели ничего. Как скоро рассвело, пошел я тут в дом Астафьева к губернскому секретарю Петру Ильичу, которой с семейством своим был ночью, когда нас взяли под караул, с нами же, но как‑то поускользнул и был в том доме. У него думали о своем спасении со вздохами и стенаниями и не знали, что делать. Время в том прошло немного: враги поехали мимо двора, грабили, били, мучили, стали стучаться у ворот; нам не оставалось ничего делать, и за лучшее сочли укрыться в Зачатейской девичь монастырь, перелезли чрез ограду; там побывши часа два, услышали у передних ворот монастыря стук. Мы бросились опять чрез ограду в дом Астафьева, но в какой при­шли страх! Увидели в том доме неприятелей, грабящих, что им ни попало, пустились через ограду опять в монастырь. И таскал я жену свою все на руках, потому что она и по болезни и от страху сама ходить не могла. Но попали из огня в полымя: в монастыре неприятели отломали задние вороты и ворвались, начали грабить всех, и, к счастью, из семейства моего с меня только один снял с шеи золотой крест, перекуся шнурок зубами, взял еще из кармана два перочинных ножика и серебра три гривенничка, а медные деньги положил мне в карман обратно.

Москва. 24 сентября 1812 года
После сего, будучи очень настращены, перебрались паки через ограду на двор Астафьева; все желая найтить спокойное место, пошли из дому к Благовещению на Бережки, и лишь только прошли чрез Остоженку и Пречистенку и проходя к Покрову в Левшино — тут жид с пребольшою бородою в высокой медвежьей шапке («Высокие медвежьи шапки» носили наполеоновские гвардейцы, которых за страсть к грабежам и последующей торговле награб­ленным называли «московскими жидами». См.: Французы в России. 1812 год… М., 1912. — Прим. ред.) подбежавши, сорвал с меня шинель суконную, а проходя в Ружейную улицу — тут, остановя, посадили меня, сняли сапоги; у Благовещенья же на Бережках на погосте баварец, назвавши меня франтом, приказал снимать мне суконные панталоны, и как я для удобного снятия отошел от него на два или на три шага к строению, он вынул палаш, приставил в горло, ругал немилосердно. Я, снявши панталоны, ему отдал, а другой тут же снял с шеи саржевый черный платок. Итак, я остался без шинели, сапогов и панталонов, в одном фраке. Тут наш приказной <…> дал мне свой фризовой капот, а если бы сего не случилось, то остался бы полунагой; на дворе же в то время было очень сиверко. В сие время и с жены и с дочери моей сняли платки. Видя в таковом нас положении, коллежский секретарь Василий Савельич Уткин, коего совсем я не знал, позвал меня к себе, привел в квартиру в дом серебренника, где мы остаток дня и препровели. Но в том доме был страх к страху: неприятели грабили, били безо всякого милосердия, а пожары были видны во всех местах Москвы; и как ночь наступила, неприятелей прибавилось, мы принуждены были оставить этот дом, побежали в ров, а потом пошли на гору к Вздвижению на Пометной вражек, остановились у пустой кухни князя Долгорукова. Тут пошел дождь и сделалась великая буря, а внизу в соседних дворах ломка окон, ворот, крик, вопль обывателей. А к нам подъехали объездные неприятели поляки, коих офицер, видя меня уже полумертвого ото всего происшедшего, по просьбе моей позволил мне с семейством ночевать в кухне; туда взошли, но какое спокойствие! боялись, как бы тут не перерезали, да и нечего было ждать, ибо поминутно злодеи и в окна и в кухню с огнем приходили, будучи вооружены, но, может быть, им то мешало, что мы были почти наги и взять было нечего. И пробыли мы в кухне до рассвету, обливаясь слезами о несчастии нашем и что дети наши от нас отшиблись и живы ли были — мы оставались в неизвестии, а девка наша Аксинья каким‑то образом от нас отстала.

Москва. Церковь Ильи Пророка и Благовещения на Воронцовом поле.  12 октября 1812 года

 

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию