Поиск

Церковно-археологический кабинет

Церковно-археологический кабинет

Церковно-археологический кабинет


Троице-Сергиева лавра

Наступивший 1971 год я встретил безработным. Позади были три года в Ростовском музее, за которые мне удалось создать первую в его истории экспозицию древнерусского отдела из восьми залов. Неожиданно вскоре последовало предложение занять должность заместителя директора по научной работе Московского областного краеведческого музея в Истре, но, так и не получив подмосковной прописки, через пять месяцев я должен был оттуда уйти. Перебивался случайными заработками, зато мог подолгу заниматься в московских библиотеках.
И вот однажды в Московской духовной академии я встретил ее профессора игумена Марка (Лозинского), помнившего меня по Глинской пустыни, куда он приезжал еще семинаристом. Я же юношеские годы прожил в ближайшем к монастырю городе Глухове, часто посещал обитель и даже какое‑то время пел там на клиросе. Библиотекарем в монастыре был иеромонах Михей (Хархаров) — позже архи­епископ Ярославский и Ростовский; ему я обязан приобщением к духовному чтению. Отец Марк предложил поработать в Церковно‑археологическом кабинете, где требовалось прежде всего систематизировать медное литье, преимущественно кресты. Получив согласие, он представил меня заведующему кабинетом — профессору МДА протоиерею Алексию Остапову, и все связанные с этим вопросы оказались быстро решены. Поселиться мне определили в большой комнате на втором этаже Больничного корпуса, питаться — в академической столовой; кроме того, пообещали даже что‑то платить. Я остался доволен, нисколько не смущаясь перспективой существования «на птичьих правах» — без прописки и официального статуса сотрудника. Имелся широкий доступ к изучению материала, возможность посещать лаврские и академические богослужения — чего же еще?
Пришел я работать в кабинет в июле 1971 года вскоре после Поместного Собора, избравшего Патриархом Московским и всея Руси митрополита Крутицкого и Коломенского Пимена (Извекова). Кажется, первое свое патриаршее богослужение Святейший совершал в Троице-Сергиевой лавре, в Успенском соборе, накануне праздника Успения Пресвятой Богородицы. К этому тщательно готовились. В частности, поселившийся в одном помещении со мной художник П. И. Большаков торопливо выполнял три портрета патриарха со старых фотоснимков. Едва успел к сроку, и полотна с еще не просохшей краской, одетые в рос­кошные рамы, водворили на предназначенные для них места. Один из них — в патриаршие покои. Первосвятитель, как потом сообщил тогдашний наместник Троице-Сергиевой лавры архимандрит Августин (Судоплатов), был приятно удивлен и отметил, что сходство несомненное, но взгляд тяжеловат и кисть руки чересчур массивна. Последнее обстоятельство объяснялось прос­то: Большаков писал портрет с фотографии, на которой рука патриарха располагалась слишком близко к объективу, и дал себя знать эффект искаженной перспективы. Пришлось художнику потом исправлять эту погрешность…

В залах Церковно-археологического кабинета.  Фотографии 1980-х годов из архива автора
Моя работа с литыми металлическими крестами и образками оказалась далеко не простой. Данный раздел пластического искусства оставался тогда еще для исследователей буквально «за семью печатями». Пользовались в применении к нему пре­имущественно практическими знаточескими навыками, идущими от коллекционеров. Существовало несколько печатных дореволюционных каталогов с прекрасными репродукциями и подробными описаниями, но при этом со сбивчивыми дефинициями и датировками, а иногда и без оных. Очень сложно было ориентироваться в огромной массе разновременных и разнохарактерных изделий. Требовалось прежде всего выстроить определенные типологические ряды, и уже внутри каждого ряда выделять оригиналы и адаптированные позднейшие их воспроизведения. Не стану утомлять читателей специальными подробностями, скажу только, что за время работы в кабинете мною было выполнено более пятисот описаний изделий рубежа ХI–ХII веков и начала XX века. О методах экспонирования пришлось думать не один день. Все это потом нашло отражение при монтировке предметов на щитах в той самой большой витрине, которая существует и сегодня, спустя сорок лет.
Кстати, за ходом моей работы внимательно следила известнейший специалист по древнерусскому искусству Татьяна Васильевна Николаева — тогда член Ученого совета Загорского государственного исто­ри­ко‑­художественного музея. В целом все ее удовлетворяло, а расхождения по тем или иным частностям отнюдь не омрачали наших добрых с ней отношений. Даже после того, как отнесенный ею к первой трети ХIII века старорязанский меднолитой образок я передатировал началом ХVI века, мы не поссорились. Много лет спустя с группой участников научной конференции мне привелось вновь оказаться в кабинете. Подойдя к упомянутой витрине, я услышал от экскурсовода, что вот нашелся в свое время человек, который «кое‑что знал» и который все это смонтировал… В любом случае мне за сделанное не приходится краснеть даже сегодня, когда изучение сакрального художественного литья шагнуло далеко вперед.
Работал я обычно рядом со старым Актовым залом Академии, корпя над большими обтянутыми холстом планшетами с разложенными на них изделиями, всячески сторонясь встреч с посетителями кабинета (при моем поступлении сюда отец Марк просил меня по возможности оставаться незаметным). Но иногда сам же отец Алексий Остапов приводил гостей. Тут уж деваться было некуда. Однажды епископ Питирим (Нечаев) — впоследствии митрополит Волоколамский и Юрьевский, не застав меня на месте, оставил записку, в которой просил найти подобный увиденному здесь крест‑мощевик, чтобы приложить вместо похищенного к чтимому изваянию святителя Николая в селе Спирово. Однако я никогда не был связан с антикварным рынком, и поэтому оказался не в состоянии помочь. В другой раз спешно стали задергивать штору, чтобы на ее фоне сфотографировать только что вернувшегося с патриарших именин в сане архиепископа тогдашнего ректора Академии — владыку Филарета (Вахрамеева). Решил, что мне лучше уйти, но владыка благословил остаться и продолжать работу. Часто невдалеке за длинным столом, покрытым зеленым сукном, иеродиакон Софроний (Дмитрук) — ныне митрополит Черкасский и Каневский — методично описывал антиминсы исключительного по своей полноте собрания кабинета. Так проходили день за днем, месяц за месяцем. Иногда отлучался на неделю‑две, чтобы позаниматься в биб­лиотеке и дать отдохнуть глазам.

М. Н. Соколова (монахиня Иулиания)
Скажу несколько слов о царившей в кабинете атмосфере. Отец Алексий Остапов редко находился здесь, и практически всем руководил отец Марк (Лозинский), шутливо называвший себя «придирой». Ему помогал благожелательный и добродушный игумен Павел (Судакевич) — впоследствии архимандрит, наместник Одесского Свято-Успенского Патриаршего монастыря. Всех их я вспоминаю с большой благодарностью и теплотой. Порой по вечерам мы с отцом Марком беседовали на самые различные темы, и однажды он меня очень удивил сообщением, что по причине тяжелого заболевания диабетом редко совершает Божественную литургию, а только произносит проповеди. Это совершенно не вязалось с его исключительной работоспособностью и в целом кипучей натурой. Однако, действительно, вскоре отец Марк скончался; скорбная весть поразила всех, кто его знал… Крутая лестница вела вниз, в помещение, где трудились реставраторы — М. Н. Соколова (монахиня Иулиания) и Е. С. Чуракова. Питались в крохотной так называемой «профессорской» столовой. Там я впервые встретил еще совсем молодого, с едва отросшей бородкой иеромонаха Александра (Тимофеева) — будущего архиепископа и ректора Академии. Прибывший на стажировку из Антиохийского Патриархата арабский архимандрит, неплохо говоривший по‑русски, интересовался: что же это за дисциплина такая в семинарской программе — «Конституция»?
Отрадно было ходить в Троицкий собор на полунощницу и затем молиться на братском молебне. Сильное впечатление производило пение хора под управлением незабвенного игумена (позже — архимандрита) Матфея (Мормыля) — удивительно деликатного человека. Хотя, рассказывали, на спевках он бывал крут, как большинство регентов столь высокого уровня. Помню также службы в академическом Покровском храме тогдашнего инспектора Академии архимандрита Симона (Новикова) — позже Рязанского и Касимовского митрополита. Сюда в сопровождении своей внучки М. С. Трубачевой приходила на богослужения А. М. Флоренская — вдова отца Павла Флоренского, в то время уже старушка.

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию