Поиск
  • 21.06.2017
  • Свет памяти
  • Автор Елена Николаевна Андреева, Екатерина Николаевна Андреева-Пригорина

Селезневка

От редакции
Предлагаем вниманию читателей «Московского журнала» фрагменты готовящейся к изданию книги «Селезневская, 40, квартира 19». Авторы — родные сестры, коренные москвички — вспоминают свое детство, прошедшее в 1960‑е годы в районе площади Коммуны (бывшей Екатерининской, а ныне Суворовской), недалеко от театра Советской Армии. Обе — выпускницы МГУ имени М. В. Ломоносова. Елена Николаевна по образованию философ, религиовед. Работает редактором в издательстве «Паломник», читает лекции по истории Ветхого Завета при храме Девяти мучеников Кизических, курс «Мифология древних народов» в Государственной академии славянской культуры. Екатерина Николаевна — искусствовед, член Ассоциации искусствоведов. В 1980‑х годах была научным сотрудником ГЦТМ имени А. А. Бахрушина, позже преподавала в учебном центре «Перспектива» предметы «Москвоведение», «Введение в историю», параллельно сотрудничала с туристическими фирмами, разрабатывала и водила экскурсии по Москве, Подмосковью, Золотому кольцу России. С 2008 года — преподаватель кафед­ры искусствоведения Государственной академии славянской культуры. Кроме того, Екатерина Николаевна занимается кураторской деятельностью, организацией выставок, исследовательской работой.

Несколько лет назад мы начали записывать воспоминания о нашем детст­ве, бабушках, о рано ушедшей из жизни маме — для детей, а у каждой из нас их четверо. Но постепенно стало ясно, что наши задачи несколько шире.
Мы принадлежим к последнему поколению москвичей, выросших не в мегаполисе, а в ГОРОДЕ Москве. Для нас Красная площадь и Садовое кольцо, Трубная и Тверская — обжитое, измеренное шагами пространство. Мы помним живой, пронизанный теплыми родственными и дружественными связями город, где прошлое и настоящее неразделимы. Чтобы навестить друзей или родственников, не требовалось трястись полтора часа в метро — достаточно было пробежаться переулками и заветными проходными дворами где‑нибудь между Самотекой и Сретенкой. В любой знакомый дом наведывались без предуп­реждения. Правило «гостю — место» соблюдалось неукоснительно. Прос­транство той Москвы, где прошло наше детство, давало ее жителю бесценное ощущение гармонии человека и городской среды. Эта связь, необходимая для душевного равновесия, абсолютно разрушена на бескрайних просторах современного мегаполиса.
У нас сохранился довольно обширный семейный архив — письма, фотографии, документы. Старшие сберегли все это, не поддавшись страху в самые лихие времена. Право помнить — одно из важнейших прав личности, не занесенное, к сожалению, ни в одну конституцию, способ сохранить достоинство, «самостоянье» человека. Мы стремились восстановить, насколько возможно, цельность и прочность родовой памяти. Знаменательно, что параллельно с возрождением храмов в Москве, да и по всей России, из небытия вернулись истории многих семей, десятилетиями лежавшие под спудом и лишь теперь извлеченные на свет Божий…

«Селезневская, сорок, квартира девятнадцать»

На диване в большой комнате лежит груда одежек, рядом сидит бабушка Катя, а я стою перед ней (от чьего конкретно имени в той или иной главе ведется повествование, авторы специально не оговаривают, поскольку это всякий раз легко определяется по тексту. — Прим. ред.). Постепенно груда на диване уменьшается, а я как снежный ком обрастаю теплыми штанами с начесом, вязаной шерстяной кофтой, непременным хлопчатобумажным платком, который перекрещивается на груди, а завязывается за спиной на завязочки, поверх него водружается линючая кроличья шапка, красное пальто с таким же воротником и «стильными» белыми пуговицами в тон воротнику и шапке — все, естес­твенно, маминого производства и, наконец, валенки с галошами. Варежки висят из рукавов на резинках, а запасные — в карманах. Выбравшись в коридор, я беру санки и лыжи и, уже стоя на лестничной клетке, выслушиваю последнее бабушкино напутствие: «Катюня, если ты заблудишься или потеряешься, надо подойти к милиционеру и ясно назвать свой адрес. Повтори еще раз: Селезневская, сорок, квартира девятнадцать. Ну, иди с Богом». На дворе 1966 год. Мне почти шесть лет. Я иду гулять.

Селезневские бани.  Фотография 1909 года

Селезневка

Баба Катя считала Селезневку деревней, и не без основания. Хотя улица находилась сразу за Садовым кольцом, соединяя станцию метро «Новослободская» с площадью Коммуны, по утрам нас будили петухи, а в дощатых сараях хрюкали свиньи. На улице не было ни одного дома, построенного в XX веке, а в ее начале красовалась Сущевская пожарная каланча и вовсе екатерининских времен. Рядом — маленький переулочек с двусмысленным названием Коммунистический тупик. Но больше ничего «коммунистического» в наших окрестностях не наблюдалось. По красной линии выстроились особнячки и скромные доходные дома, а во дворах и близлежащих переулках домишки были в основном бревенчатые. Семиэтажный дом сталинской постройки, выходивший фасадом на площадь Коммуны, назывался «высоткой». По обеим сторонам улицы росли старые липы. Все дворы были зеленые, заросшие кустами и травой. В них шла оживленная жизнь. Машины и троллейбусы появлялись примерно раз в полчаса, и зимой мы смело скатывались со снежного сугроба на проезжую часть. Снег отличался необыкновенной пушистостью и белизной, а сосульки, которые мы сосали вместо леденцов, были голубовато‑прозрачными.
Ежедневно по Селезневской улице проходила лошадь, запряженная в повозку, на ней в сетчатых металлических ящиках мелодично позвякивали банки и бутылки. Хозяин повозки, истощенный мужчина с длинным худым лицом и необыкновенно трубным голосом, непонятно как рождавшемся в тщедушном теле, выкрикивал, заходя в каждый двор: «Принимаем посуду!!! Молочные, винные банки!!!» Я недоумевала, что это за винные банки? Теперь понятно. Требовалось переставить знаки препинания: «Принимаю посуду. Молочную, винную. Банки». Молочная бутылка стоила 15 копеек. За две пустые бутылки можно было в магазине получить бутылку молока или кефира.
Летом появлялся старьевщик‑татарин. «Ста-аррье берем!» — выкрикивал он как‑то особенно отрывисто и звучно. За спиной у старика болтался большой мешок, в руках — крючковатая палка. Для Катьки лет до четырех он был мистической фигурой «злодея». Бабушки, устав от катькиных безобразий, обещали отдать ее «дядьке с мешком и крючком», как только во дворе раздастся его призывный клич. Минут пять это действовало.
Жизнь текла по‑провинциальному размеренно. В каждом приличном семействе имелись три бидона. С одним ходили в «молочку» за молоком, с другим — в «овощной» за квашеной капустой и солеными огурцами, с третьим — в скобяную лавку за керосином. Увы, у нас в доме имелся газ, поэтому, приходя в лавку за ядовито‑розовым земляничным мылом, мы с завистью смотрели, как маслянистый пахучий керосин разливали в чужие емкости.

Н. В. Андреев.  Селезневка. Двор. Вид из окна.  Бумага, тушь. 1968 год
Наискосок на другой стороне улицы располагались старинные Селезневские бани. Сюда в определенные мужские и женские дни тянулись вереницы местных жителей — такой роскошью, как ванна, в окрестных домах могли похвастаться немногие. Шествовали в баню неспешно — с авоськой, в которой умещался собственный таз, веник и узелок с полотенцем и чистым бельем (приезжие пользовались казенными шайками). Выходили умиротворенные, с сияющими красными лицами, мужчины благоухали тройным одеколоном. Мне казалось, что в бане не просто моются — там происходит какое‑то таинство, преображавшее не только плоть, но и душу. Увы! Баня тоже оставалась для нас недоступной — в нашей квартире ванна как раз была. Ближайшим местом развлечений служил Уголок Дурова — Селезневскую улицу отделял от него всего лишь бульвар. В Уголке содержались разные животные — от мышей и говорящего ворона до слона. Мышами мы любовались на «Мышиной железной дороге», а слона выводили размяться из тесного загона прямо на бульвар. За пять копеек слон катал детишек на хоботе.
В начале Селезневской улицы до сих пор стоит большой нарядный храм Преподобного Пимена Великого. Храм был действующий, порой, сидя в школе, мы слышали колокольный звон. Иногда заходили в храм с бабушкой подать записки или одни — из любопытства. Из‑под шляпок с вуальками или платочков на нас смотрели добрые глаза. Никто нас не одергивал, не говорил, что мы не так и не там стоим. Хотя службу мы не понимали, но чувствовали, что попали в мир, укорененный очень глубоко, со своим собственным временем и воздухом.
В начале 1970‑х годов пошли разговоры о расселении старых районов, и тема новой квартиры обсуждалась родителями с надеждой и оптимизмом. Я тоже ждала переселения на новое место, считая, что туда чудесным образом перенесется любимая улица, двор, обжитые закоулки, а заодно и наши уютные комнаты — только они будут посвободнее. Но вот в газете «Вечерняя Москва» опубликовали проект обновления Селезневки. Вместо милых домиков на картинке в ряд стояли одинаковые прямоугольные башни, соединенные сплошной лентой магази­нов. Подпись гласила: «Проспект Суворова»! Я впала в отчаянье. Сознание того, что какая‑то внешняя сила может ворваться в нашу жизнь и ее разрушить, сжало мне сердце. Даже милое название хотели отнять…
Проект стал реализовываться с необыкновенной быстротой. Деревянные дома снесли, у нас перед окнами появился огромный подъемный кран, возводивший одну из башен. Наш дом попал в аварийную зону стройки. В течение месяца жильцов расселили в новые квартиры. Мы попали в Чертаново. Но ничто там не напоминало прежнюю жизнь. Чертаново, построенное на месте снесенных деревень, не было ни городом, ни деревней. От прежнего деревенского уклада остались брошенные сады, а новый городской еще не сложился. Дома стояли редко, между ними свистел ветер. С нашего тринадцатого этажа открывалась Чертановская улица, прямая и широкая, упиравшаяся в горизонт. По ней грохотал трамвай. Поначалу, выходя на балкон, мы хватались за перила, как на палубе океанского лайнера. Кода я впервые оказалась у подножия нашего шестнадцатиэтажного дома и подняла глаза вверх, мне показалось, что дом на меня падает.
Мы прожили в Чертанове уже сорок лет, здесь родились шестеро из восьми наших детей и ушли из жизни бабушка и мама. Но теп­лое слово «дом» навсегда осталось связанным для нас с Селезневкой. И в счастливых снах мы видим, как наконец‑то после тягостной разлуки вновь возвращаемся туда.

 

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию