restbet restbet tv restbet giriş restbet restbet güncel restbet giriş restbet restbet giriş restizle betpas betpas giriş pasizle betpas betpas giriş pasizle iskambil oyunları rulet nasıl oynanır blackjack nasıl oynanır

Поиск
  • 21.06.2017
  • Свет памяти
  • Автор Елена Николаевна Андреева, Екатерина Николаевна Андреева-Пригорина

Селезневка

От редакции
Предлагаем вниманию читателей «Московского журнала» фрагменты готовящейся к изданию книги «Селезневская, 40, квартира 19». Авторы — родные сестры, коренные москвички — вспоминают свое детство, прошедшее в 1960‑е годы в районе площади Коммуны (бывшей Екатерининской, а ныне Суворовской), недалеко от театра Советской Армии. Обе — выпускницы МГУ имени М. В. Ломоносова. Елена Николаевна по образованию философ, религиовед. Работает редактором в издательстве «Паломник», читает лекции по истории Ветхого Завета при храме Девяти мучеников Кизических, курс «Мифология древних народов» в Государственной академии славянской культуры. Екатерина Николаевна — искусствовед, член Ассоциации искусствоведов. В 1980‑х годах была научным сотрудником ГЦТМ имени А. А. Бахрушина, позже преподавала в учебном центре «Перспектива» предметы «Москвоведение», «Введение в историю», параллельно сотрудничала с туристическими фирмами, разрабатывала и водила экскурсии по Москве, Подмосковью, Золотому кольцу России. С 2008 года — преподаватель кафед­ры искусствоведения Государственной академии славянской культуры. Кроме того, Екатерина Николаевна занимается кураторской деятельностью, организацией выставок, исследовательской работой.

Несколько лет назад мы начали записывать воспоминания о нашем детст­ве, бабушках, о рано ушедшей из жизни маме — для детей, а у каждой из нас их четверо. Но постепенно стало ясно, что наши задачи несколько шире.
Мы принадлежим к последнему поколению москвичей, выросших не в мегаполисе, а в ГОРОДЕ Москве. Для нас Красная площадь и Садовое кольцо, Трубная и Тверская — обжитое, измеренное шагами пространство. Мы помним живой, пронизанный теплыми родственными и дружественными связями город, где прошлое и настоящее неразделимы. Чтобы навестить друзей или родственников, не требовалось трястись полтора часа в метро — достаточно было пробежаться переулками и заветными проходными дворами где‑нибудь между Самотекой и Сретенкой. В любой знакомый дом наведывались без предуп­реждения. Правило «гостю — место» соблюдалось неукоснительно. Прос­транство той Москвы, где прошло наше детство, давало ее жителю бесценное ощущение гармонии человека и городской среды. Эта связь, необходимая для душевного равновесия, абсолютно разрушена на бескрайних просторах современного мегаполиса.
У нас сохранился довольно обширный семейный архив — письма, фотографии, документы. Старшие сберегли все это, не поддавшись страху в самые лихие времена. Право помнить — одно из важнейших прав личности, не занесенное, к сожалению, ни в одну конституцию, способ сохранить достоинство, «самостоянье» человека. Мы стремились восстановить, насколько возможно, цельность и прочность родовой памяти. Знаменательно, что параллельно с возрождением храмов в Москве, да и по всей России, из небытия вернулись истории многих семей, десятилетиями лежавшие под спудом и лишь теперь извлеченные на свет Божий…

«Селезневская, сорок, квартира девятнадцать»

На диване в большой комнате лежит груда одежек, рядом сидит бабушка Катя, а я стою перед ней (от чьего конкретно имени в той или иной главе ведется повествование, авторы специально не оговаривают, поскольку это всякий раз легко определяется по тексту. — Прим. ред.). Постепенно груда на диване уменьшается, а я как снежный ком обрастаю теплыми штанами с начесом, вязаной шерстяной кофтой, непременным хлопчатобумажным платком, который перекрещивается на груди, а завязывается за спиной на завязочки, поверх него водружается линючая кроличья шапка, красное пальто с таким же воротником и «стильными» белыми пуговицами в тон воротнику и шапке — все, естес­твенно, маминого производства и, наконец, валенки с галошами. Варежки висят из рукавов на резинках, а запасные — в карманах. Выбравшись в коридор, я беру санки и лыжи и, уже стоя на лестничной клетке, выслушиваю последнее бабушкино напутствие: «Катюня, если ты заблудишься или потеряешься, надо подойти к милиционеру и ясно назвать свой адрес. Повтори еще раз: Селезневская, сорок, квартира девятнадцать. Ну, иди с Богом». На дворе 1966 год. Мне почти шесть лет. Я иду гулять.

Селезневские бани.  Фотография 1909 года

Селезневка

Баба Катя считала Селезневку деревней, и не без основания. Хотя улица находилась сразу за Садовым кольцом, соединяя станцию метро «Новослободская» с площадью Коммуны, по утрам нас будили петухи, а в дощатых сараях хрюкали свиньи. На улице не было ни одного дома, построенного в XX веке, а в ее начале красовалась Сущевская пожарная каланча и вовсе екатерининских времен. Рядом — маленький переулочек с двусмысленным названием Коммунистический тупик. Но больше ничего «коммунистического» в наших окрестностях не наблюдалось. По красной линии выстроились особнячки и скромные доходные дома, а во дворах и близлежащих переулках домишки были в основном бревенчатые. Семиэтажный дом сталинской постройки, выходивший фасадом на площадь Коммуны, назывался «высоткой». По обеим сторонам улицы росли старые липы. Все дворы были зеленые, заросшие кустами и травой. В них шла оживленная жизнь. Машины и троллейбусы появлялись примерно раз в полчаса, и зимой мы смело скатывались со снежного сугроба на проезжую часть. Снег отличался необыкновенной пушистостью и белизной, а сосульки, которые мы сосали вместо леденцов, были голубовато‑прозрачными.
Ежедневно по Селезневской улице проходила лошадь, запряженная в повозку, на ней в сетчатых металлических ящиках мелодично позвякивали банки и бутылки. Хозяин повозки, истощенный мужчина с длинным худым лицом и необыкновенно трубным голосом, непонятно как рождавшемся в тщедушном теле, выкрикивал, заходя в каждый двор: «Принимаем посуду!!! Молочные, винные банки!!!» Я недоумевала, что это за винные банки? Теперь понятно. Требовалось переставить знаки препинания: «Принимаю посуду. Молочную, винную. Банки». Молочная бутылка стоила 15 копеек. За две пустые бутылки можно было в магазине получить бутылку молока или кефира.
Летом появлялся старьевщик‑татарин. «Ста-аррье берем!» — выкрикивал он как‑то особенно отрывисто и звучно. За спиной у старика болтался большой мешок, в руках — крючковатая палка. Для Катьки лет до четырех он был мистической фигурой «злодея». Бабушки, устав от катькиных безобразий, обещали отдать ее «дядьке с мешком и крючком», как только во дворе раздастся его призывный клич. Минут пять это действовало.
Жизнь текла по‑провинциальному размеренно. В каждом приличном семействе имелись три бидона. С одним ходили в «молочку» за молоком, с другим — в «овощной» за квашеной капустой и солеными огурцами, с третьим — в скобяную лавку за керосином. Увы, у нас в доме имелся газ, поэтому, приходя в лавку за ядовито‑розовым земляничным мылом, мы с завистью смотрели, как маслянистый пахучий керосин разливали в чужие емкости.

Н. В. Андреев.  Селезневка. Двор. Вид из окна.  Бумага, тушь. 1968 год
Наискосок на другой стороне улицы располагались старинные Селезневские бани. Сюда в определенные мужские и женские дни тянулись вереницы местных жителей — такой роскошью, как ванна, в окрестных домах могли похвастаться немногие. Шествовали в баню неспешно — с авоськой, в которой умещался собственный таз, веник и узелок с полотенцем и чистым бельем (приезжие пользовались казенными шайками). Выходили умиротворенные, с сияющими красными лицами, мужчины благоухали тройным одеколоном. Мне казалось, что в бане не просто моются — там происходит какое‑то таинство, преображавшее не только плоть, но и душу. Увы! Баня тоже оставалась для нас недоступной — в нашей квартире ванна как раз была. Ближайшим местом развлечений служил Уголок Дурова — Селезневскую улицу отделял от него всего лишь бульвар. В Уголке содержались разные животные — от мышей и говорящего ворона до слона. Мышами мы любовались на «Мышиной железной дороге», а слона выводили размяться из тесного загона прямо на бульвар. За пять копеек слон катал детишек на хоботе.
В начале Селезневской улицы до сих пор стоит большой нарядный храм Преподобного Пимена Великого. Храм был действующий, порой, сидя в школе, мы слышали колокольный звон. Иногда заходили в храм с бабушкой подать записки или одни — из любопытства. Из‑под шляпок с вуальками или платочков на нас смотрели добрые глаза. Никто нас не одергивал, не говорил, что мы не так и не там стоим. Хотя службу мы не понимали, но чувствовали, что попали в мир, укорененный очень глубоко, со своим собственным временем и воздухом.
В начале 1970‑х годов пошли разговоры о расселении старых районов, и тема новой квартиры обсуждалась родителями с надеждой и оптимизмом. Я тоже ждала переселения на новое место, считая, что туда чудесным образом перенесется любимая улица, двор, обжитые закоулки, а заодно и наши уютные комнаты — только они будут посвободнее. Но вот в газете «Вечерняя Москва» опубликовали проект обновления Селезневки. Вместо милых домиков на картинке в ряд стояли одинаковые прямоугольные башни, соединенные сплошной лентой магази­нов. Подпись гласила: «Проспект Суворова»! Я впала в отчаянье. Сознание того, что какая‑то внешняя сила может ворваться в нашу жизнь и ее разрушить, сжало мне сердце. Даже милое название хотели отнять…
Проект стал реализовываться с необыкновенной быстротой. Деревянные дома снесли, у нас перед окнами появился огромный подъемный кран, возводивший одну из башен. Наш дом попал в аварийную зону стройки. В течение месяца жильцов расселили в новые квартиры. Мы попали в Чертаново. Но ничто там не напоминало прежнюю жизнь. Чертаново, построенное на месте снесенных деревень, не было ни городом, ни деревней. От прежнего деревенского уклада остались брошенные сады, а новый городской еще не сложился. Дома стояли редко, между ними свистел ветер. С нашего тринадцатого этажа открывалась Чертановская улица, прямая и широкая, упиравшаяся в горизонт. По ней грохотал трамвай. Поначалу, выходя на балкон, мы хватались за перила, как на палубе океанского лайнера. Кода я впервые оказалась у подножия нашего шестнадцатиэтажного дома и подняла глаза вверх, мне показалось, что дом на меня падает.
Мы прожили в Чертанове уже сорок лет, здесь родились шестеро из восьми наших детей и ушли из жизни бабушка и мама. Но теп­лое слово «дом» навсегда осталось связанным для нас с Селезневкой. И в счастливых снах мы видим, как наконец‑то после тягостной разлуки вновь возвращаемся туда.

 

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию