Поиск

«Вся моя сознательная жизнь связана с Москвой…»

«Вся моя сознательная жизнь связана с Москвой…»

«Вся моя сознательная жизнь связана с Москвой...»


«Я могу сравнить нынешний облик Москвы с тем, что было сорок—пятьдесят лет назад.
Как бы нам тяжело ни было сейчас, она строится, хорошеет год от года.
Еду или иду мимо домов — и на душе становится радостно от сознания того, что в них вложена и частица твоего труда.
Везде наши стройки!
Верю в завтрашний день города: он станет еще краше, наряднее.
К этому, разумеется, и автокомбинат приложит немало сил и труда.
Какой день в Москве оказался самым памятным в моей жизни?
Вопрос сложный… Столько всего было…
Я прошел всю войну — начал ее под Смоленском, закончил под Веной.
А дальше — Москва, Москва.
Я счастлив, что судьба распорядилась именно так, а не иначе».
Г. Л. Краузе

 

 

Геннадий Леонидович Краузе.  Фотография 1997 годаГеннадий Леонидович родился в небольшой деревеньке Клин, что на Псковщине, близ Пушкинских гор. Его отец, Леонид Иванович, был агрономом, мать, Клавдия Владимировна — учительницей. Сам он позднее вспоминал: «Годы юности выпали на предвоенное и военное время, так что было не до выяснений родословной. Сохранилась в семье фотография деда, Краузе Ивана Христофоровича. На ней запечатлен мой предок — человек весьма солидный, несомненно, с чувством собственного достоинства… Он известен был в округе тем, что имел свою водяную мельницу. Ни у отца, ни у матери не успел я расспросить о деде… Может быть, что‑то и прояснилось бы, откуда такая фамилия? Теперь могу лишь предположить, что, возможно, далекие пращуры мои пришли на русскую землю из соседних остзейских земель и смогли обосноваться там, обрусеть… А может, тут и просто случай».
На Псковщине пролетело детство мальчика. Когда настало время идти в пятый класс, возникла серьезная трудность: школа находилась в двенадцати километрах от деревни. Пришлось матери отправляться с сыном в Псков…
К сожалению, юность Геннадия была омрачена распадом семьи. Отец уехал в Смоленск. Мать учительствовала, а Геннадий много времени проводил в располагавшейся под Псковом кавалерийской части. Кавалеристы позволяли детям ухаживать за лошадьми, устраивали скачки, соревнования. У Геннадия хранилось немало грамот, которыми он был удостоен за победы в проводившихся здесь забегах. Учеба давалась ему легко. Но… досадное происшествие разрушило установившийся ритм жизни.
Сам он позднее вспоминал:
— Подрались в школе! Глупо все вышло. И парты поломали, да и вообще скрыть результаты побоища было невозможно! А годы‑то были тридцатые. В ту пору за это грозила суровая кара: из школы могли исключить, а то и серьезнее наказать.
Мать сразу осознала надвигавшуюся на сына опасность… И чтобы избавить его от неминуемого возмездия — а Геннадий честно признался в содеянном! — отправила его к отцу в Смоленск. И вновь дадим слово Г. Л. Краузе:
«Лошадки в моей судьбе сыграли не последнюю роль. Даже что‑то мистическое было у меня связано с ними, как теперь осознаю. Судите сами. По приезде к отцу — он тогда трудился под Смоленском на конезаводе, который обеспечивал Красную Армию лошадьми, — я, естественно, стал бывать у него на работе. Как‑то пришел, а конюхи и говорят: «Занеси, Гена, кобыле Зарембе овес и сено». С готовностью спешу выполнить просьбу. Вижу, правда, как‑то загадочно шепчутся мужики и почему‑то улыбаются…
Оказывается, Заремба, кроме конюха Николая Сергеевича, который был в отъ-езде вот уже несколько дней, никого к себе не подпускала. Стоило приблизиться к ней, как можно было здорово поплатиться за рискованное сие предприятие… Я же, ничего не зная об этом, смело направился к красавице Зарембе в загон. Погладил ее, почесал… Насыпал овса, подложил сена. С жадностью набросилась она на корм. Обошел ее вокруг, почистил с боков скребком, затем напоил и… благополучно вышел во двор конюшни.
Что тут началось! Все меня поздравляют, чуть ли не как героя какого‑то. Отчего это тебя лошадь признала? «Да, — отвечаю, — у меня с ними давняя дружба. Хотите, завтра принесу грамоты, завоеванные на скачках?» — не удержался, чтобы не прихвастнуть. «Отчего ж, — говорят, — приноси, посмотрим…» А сами спустя какое‑то время, возможно, чтоб испытать мою смелость, обращаются ко мне: «Попробуй, Гена, может быть, Заремба позволит тебе и пообъезжать ее, сноровистую?» Почему не попробовать? И что вы думаете? Приняла меня, голубушка. Без приключений обошлось и это дело.
Тут уж и до директора совхоза слух о моих «подвигах» дошел. А он был прославленный кавалерист еще с гражданской войны. Вызывает меня, расспрашивает, откуда такая любовь к лошадям. Рассказываю о псковской кавалерийской части, приношу ему свои грамоты. Посмотрел и выносит приговор: «Завтра приходи, будешь за Зарембой ухаживать. Учебе твоей это не будет помехой». Так уже в 1939 году я определился на «лошадиную» службу (оформили Геннадия наездником, но поскольку на работу разрешалось устраиваться лишь в 18 лет, то приписали ему пару годков. Так у него в паспорте годом рождения и значился 1922‑й).
Спустя год с небольшим наступил злополучный июнь 1941‑го. Отец ушел в народное ополчение. И больше я уже его никогда не увидел — он погиб сразу под Смоленском. Да и у меня приключилась беда. Наш совхоз попал в окружение.
Клавдия Владимировна и Леонид Иванович Краузе  с сыном Геннадием.  Фотография 1931 годаСтарший лейтенант Краузе  после демобилизации. 1945 год

Наступающие фашисты прижали нас с трех сторон к болоту. Места там были почти гиблые. Пробраться через многокилометровую болотную топь было мало шансов. И все же я решился. Пойду за кобылой, а вдруг она и выведет нас… Со мной собрались наша повариха и еще один мужик. Мы привязали себя к кобыле и друг к дружке, попрощались со всеми и отправились в путь. Обо всех мытарствах и подстерегавших нас опасностях рассказывать не буду. Но факт остается фактом: кобыла вытащила нас на волю, а большинство из оставшихся в окружении были расстреляны гитлеровцами».
Призванный в Красную Армию, Г. Л. Краузе оказался на фронте. В 1942 году был ранен и после госпиталя направлен в Рязанское военное училище, после окончания которого воевал уже в качестве командира пулеметной роты. И вот однажды в распоряжение части — а она находилась на передовой — приехал командир полковой разведки.
— Я узнал об этом позже, когда вышел из землянки и увидел внизу, в долине, двух пасущихся лошадей, привязанных к деревьям. Потянуло к ним. Подошел, смотрю, а уздечки и стремена привязаны неумело, оттого натирают шкуру. Приладил все,
подогнал как следует. Почистил лошадей. А тут и командир полковой разведки подходит. Посмотрел на довольных лошадок,
на меня и командует: «Собирайся! Поедешь со мной! Будешь у меня в разведке служить!» Команда есть команда. Сел на лошадь и уехал вслед за ним. И надо же так случиться: ночью фрицы предприняли танковую атаку на позиции, где располагалась пулеметная рота… В живых не осталось никого. Вот видите: и вновь лошадь увела меня от неминуемой гибели!»1

 

 

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию