Поиск

«Несть лести в языце моем»

«Несть лести в языце моем»

«Несть лести в языце моем»


В. А. Тропинин. Портрет Николая Михайловича Карамзина. Холст, масло. 1818 годПоявлением карамзинского трактата мы обязаны великой княгине Екатерине Павловне, сестре Александра I. Она была не только молода и красива, но умна и ценила ум в собеседнике. С Н. М. Карамзиным Екатерина Павловна познакомилась в 1809 году в Москве, в результате чего историограф получил приглашение навестить ее в Твери, где великая княгиня жила вместе с мужем, принцем Георгом Ольденбургским — тогдашним Тверским генерал‑губернатором. От августейших приглашений не отказываются, и Карамзин не раз пользовался радушием Екатерины Павловны. Она проявляла искренний интерес к его работе над «Историей государства Российского», внимательно слушала чтение им новых глав. Однажды разговор зашел о готовящихся реформах
М. М. Сперанского. Николай Михайлович чистосердечно признался, что он против скороспелых нововведений. Его доводы пали на благодатную почву: великая княгиня не одобряла расположения Александра I к Сперанскому. И Екатерина Павловна решительно сказала Карамзину:
— Мой брат непременно должен познакомиться с вашими рассуждениями.
На дворе стоял январь 1811 года.
Пришлось Николаю Михайловичу отложить на время занятия «Историей» и сосредоточиться над документом, известным ныне как «Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях».
Через месяц «Записка» была переписана набело.
В марте Александр I навестил сестру, которая к его приезду просила явиться в Тверь Карамзина. Император благосклонно выслушал избранные главы «Истории государства Российского» и беседовал с автором. Интересно отметить: в ходе беседы Карамзин отстаивал идею незыблемости самодержавия, в то время как Александр склонялся к монархии конституционной. Удивительный парадокс!.. Около полуночи Екатерина Павловна вручила брату «Записку». Наутро при отбытии в Петербург Александр лишь холодно кивнул Карамзину.
Что же прочитал в «Записке» император?
Обращает на себя внимание эпиграф: «Несть лести в языце моем. Псалом 138». Так, адресуясь к самодержцу, Карамзин предупреждал, что будет говорить только правду.
Прежде всего Карамзин «вписывает» историю отечественную в историю европейскую как часть последней: «Рим, некогда сильный доблестью, ослабел в неге и пал, сокрушенный мышцею варваров северных <…> на развалинах владычества римского основалось в Европе владычество народов германских. В сию новую, общую систему вошла и Россия. <…> Скандинавия — дала нашему отечеству первых государей, добровольно принятых славянскими и чудскими племенами, обитавшими на берегах Ильменя, Бела‑озера и реки Великой. «Идите, — сказали им чудь и славяне, наскучив своими внутренними междоусобицами, — идите княжить и властвовать над нами. Земля наша обильна и велика, но порядка в ней не видим». Сие случилось в 862 году, а в X веке Европейская Россия была уже не менее нынешней, то есть во сто лет она достигла от колыбели до величия редкого».
Отдав должное великим князьям киевским Владимиру и Ярославу («Россия не только была обширным, но, в сравнении с другими, и самым образованным государством»), историк переходит к мрачным временам междоусобиц, которыми воспользовались наши враги — Орда и Литва. Северная Русь стала данницей монголов (Владимир, Суздаль, Тверь), а Русь Южная (Киев, Чернигов, Мценск, Смоленск) считалась литовскими землями. «Казалось, что Россия погибла навеки. <…> Сделалось чудо. Городок, едва известный до XIV века, от презрения к его маловажности именуемый селом Кучковым, возвысил главу и спас отечество. Да будет честь и слава Москве! В ее стенах родилась, созрела мысль восстановить единовластие в истерзанной России, и хитрый Иван Калита, заслужив имя Собирателя земли Русской, есть первоначальник ее славного воскресения, беспримерного в летописях мира».
Единовластие, по Карамзину, — политический строй с наличием единой системы, где монарх — глава удельных князей. От единовластия страна идет к самодержавию, уделы исчезают, монарх пользуется неограниченной властью. Вместе с тем в России издавна существовало вече, созываемое в особо важных случаях. Вече в пору расцвета (до нашествия Батыя) имело силу изгонять князей, неугодных народу. Учитывая и этот дух вольности, Карамзин выводит правило: «1. Для твердого самодержавия необходимо государственное могущество. 2. Рабство политическое не совместимо с гражданской вольностью».
Одни из самых ярких страниц в «Записке» посвящены Петру Первому, который «завоевал Ливонию, сотворил флот, основал гавани, издал многие законы мудрые, привел в лучшее состояние торговлю, рудокопни, завел мануфактуры, училища, академию, наконец поставил Россию на знаменитую степень в политической системе Европы». Но далее Карамзин пишет (и впервые как историк!) следующее: «<…> Страсть к новым для нас обычаям преступила в нем (Петре. — М. Ш.) границы благоразумия. <…> Тайная канцелярия день и ночь работала в Преображенском: пытки и казни служили средством нашего преобразования государственного». В ущерб отечественным Петр насильно вводил условия жизни европейские. В неистовом порыве он «объявил себя главою церкви, уничтожив патриаршество, как опасное для самодержавия неограниченного». И это, по Карамзину, было ошибкой государственного масштаба. Другой ошибкой явилось строительство на северной окраине империи новой столицы. «Он мог заложить на берегах Невы купеческий город для ввоза и вывоза товаров; но мысль утвердить там пребывание государей была, есть и будет вредною. Сколько людей погибло, сколько миллионов и трудов для приведения в действо сего намерения? Можно сказать, что Петербург основан на слезах и трупах».
Рассматривая послепетровское время, Карамзин уподобляет Россию величественному, но недостроенному зданию. Царствования Анны Иоанновны, Елизаветы Петровны и Петра III, насыщенные дворцовыми интригами, были как бы переходными к эпохе Екатерины II, «преемницы величия Пет-рова». Однако, при всех победах воинских и успехах в делах государственных, в России при Екатерине II «торговали правдою и чинами. Екатерина — Великий Муж в главных собраниях государственных — являлась женщиною в подробностях монаршей деятельности; дремала на розах, была обманываема или себя обманывала; не видала или не хотела видеть многих злоупотреблений, считая их, может быть, неизбежными и довольствуясь общим успешным <…> течением ее царствования».
Ф. Стирнбрандт. Портрет великой княгини  Екатерины Павловны. Холст, масло. 1819 годС. С. Щукин. Портрет императора Александра I.  Холст, масло. Начало 1800-х годов

Безжалостно правдив Карамзин в оценке Павла I. Вот что пришлось прочитать Александру I о своем отце: «<…> К неизъяснимому изумлению россиян, он начал господствовать всеобщим ужасом, не следуя никаким Уставам, кроме своей прихоти; считал нас не подданными, а рабами; казнил без вины, награждал без заслуг; отнял стыд у казни, у награды — прелесть; унизил чины и ленты расточительностью в оных; легкомысленно истреблял долговременные плоды государственной мудрости, ненавидя в них дело своей матери; умертвил в полках наших благородный дух воинский, воспитанный Екатериною, и заменил его духом капральства <…> имея, как человек, природную склонность к благотворению, питался желчию зла; ежедневно вымышлял способы устрашить людей — и сам всех более страшился; думал соорудить себе неприступный дворец — и соорудил гробницу!»
Удивляешься смелости Карамзина, когда он, заключив критический пассаж о царствовании Павла, переходит к самодержцу действующему.
«Не сомневаюсь в добродетели Александ-ра, — оговаривается автор «Записки», — судили единственно заговорщиков, подвигнутых местию и страхом личных опасностей; винили особенно тех, которые сами были орудием Павловых жестокостей и предметом его благодеяний». По смыслу фразы за словами «единственно заговорщиков» подразумевается еще кто‑то, а этот кто‑то и есть сам Александр Павлович, знавший о заговоре, но не принявший мер по его пресечению. За такой намек можно было нажить крупные неприятности. Но — «несть лести в языце моем»…

 

 

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию